Сидеть на судне и нестись по волнам?

Кажется, что мир рухнул. Рухнул? Привычный, радостный, и в общем разный. Порой кажется, что мы все поголовно страдаем нервным расстройством. Противоречивость буквально во всем. Изменчивость настроений и растерянность умов, вот что становится отличительной чертой нашего времени: смутного, тревожного…

В эпитетах можно бесконечно упражняться. Но от этого нисколечко ничего не изменится. Понятно, почему так: скудность ассортимента для пищеварения, невозможная нигде в мире политическая мистерия, которая грозит перейти в хроническую болезнь и дальше уже мы окажемся на пороге летального исхода.

«Что же мы должны делать: сидеть на судне жизни, не имеющей ни руля, ни ветрил, и нестись по волнам житейского моря туда, куда нас выбросит и разобьет волна слепого случая, или же что-нибудь предпринять, бороться?» — написал классик якутской литературы Алексей Кулаковский. Будь это сказано, повторено не ради красного словца и желанной аналогии. Каждый последующий день последних десятилетий XX века настоятельно утверждает силу этих слов. «Я знаю силу слов…»

Олег Сидоров
Олег Сидоров, редактор журнала «Илин»

Теперь мы проснувшись и освободившись от множества пут — заговорили, заголосили. Грянул ли теперь тот день, когда слова Кулаковского, написанные им в начале столетия, назовем проблемой прошедшего дня? Как бы не сглазить.

Уцелеть и обрести новое дыхание в быстротечное, запутанное время, когда рушатся границы реальной и символической самобытности народа? Задача задач. Но в этом ли только дело? Ведь в это же время, когда вся «теория и практика» строительства рая на земле летит к чертям, вулканизирующее национальное самосознание переходит все мыслимые и немыслимые границы, и увлекает за собой, как лавина сорвавшаяся с горных кручин, реальную энергию миллионов. Но куда?

Спасение в чем? В обретении себя? В самопознании? В истории человечества немало примеров, когда спасение приходило через познание мира. А в качестве первого шага к этому должны понять: где и что, наконец, кто мы, и, потом только двинуться дальше.

Не открою Америк, если скажу, что культура — тот стержень, который присутствует в жизни любого из нас. Культура разная: мировая и якутская, элитарная и массовая, городская и провинциальная.

И наш журнал — культурологический, свою задачу видит и в этом: быть мостом, который соединяет берега.

«И блаженных жен родные руки легкий пепел соберут,» — строки Мандельштама о тех, кто сохранил нам историю в его подлинности. Поэтому рукописи, документы прошедших лет станут той ниточкой, которая протянется от нас в прошлое и наоборот. Восстановится связь времен, уничтоженная в годы большевизма.

«Илин» — это древняя Лена — наша могучая красавица. Илин — так звали ее. «Ил» в переводе с древнетюркского обозначает мир, народ и объединение. «Илин» — это, наконец, восток, наш восток, где истоки и начало нашего движения.

Февральская революция глазами якутян

Февральская революция

В этом году – 100-летие Февральской революции. 2 марта по старому стилю Якутское областное управление во главе исполняющего обязанности губернатора барона Дмитрия Орестовича фон Тизенгаузена официально узнало о падении монархии, об отказе представителей дома Романовых от престола Российской империи. Февральская революция.

В курсе тех событий в стране была и якутская политическая ссылка. По воспоминаниям очевидцев телеграмму со скрытым подтекстом получил бывший депутат Государственной Думы, известный ссыльный большевик Григорий Иванович Петровский, которая вскоре стала общим достоянием якутских политкаторжан. 

События, последовавшие после мирной Февральской революции, не имели аналогов в отечественной истории. Россия из вековой самодержавной империи шагнула в республиканский строй, все народы гигантской империи стали равноправными, власть перешла совету Государственной Думы, в ярких весенних горизонтах маячили Учредительное собрание, демократия, многопартийная система, автономная Сибирь, равноправие народов… Но что было потом, какой путь выбрала Россия мы все хорошо знаем из учебников истории.

Несмотря на Гражданскую войну, раскулачивание, репрессии, Великую Отечественную в архивах, чердаках, сундуках остались, выжили мемуары очевидцев тех дней. В данной публикации выложены отрывки воспоминаний известных и малоизвестных якутян – свидетелей Февральской революции.

Анемподист Иванович Софронов-Алампа (1886-1935)

Духовный лидер народа саха, один из основоположников якутской литературы, писатель, журналист, театральный деятель, член Якутского центрального исполнительного комитета 2-го созыва, первый директор Якутского театра и Госкино, первый редактор журнала «Чолбон», председатель культурно-просветительского общества «Саха омук». В 1927 г. репрессирован по делу конфедералистов, реабилитирован.

В феврале 1917 г. жил в г. Якутске и работал старшим писарем у известного рыботорговца К.Д. Спиридонова.

Было около 10 ч. утра. Ясный солнечный день. Малобазарная ул., 33, дом КДС. Я в своей комнате что-то делал. Вдруг влетает в мою комнату один молодой человек. По лицу и глазам сразу м.б. догадаться, что он чрезвычайно взволнован чем-то необыкновенным. Говорить он не мог. Молча всунул в мою руку вдвое сложенную осьмушку листа бумаги. Я тоже молча и машинально взял и развернул. На ней вдоль была напечатана на пишущей машине копия телеграммы о том, что Николай 2 отрекся от престола. «Только что получено», – пояснил в лвпопыхах. Я пораженный внезапной новостью, тоже онемел. Говорили очень много, но я понял все. Он ужасно торопился. Также быстро, как зашел, вышел из комнаты…

Это был восп. Учит. Семин. МКА. Это было 2 марта 1917 г. Я, что-то напялив на себя, выбежал улицу…

(Саха сиринээҕи научнай киин архыыба, ф. 4 оп. 28, д. 47, л. 15).

Николай Денисович Неустроев (1895-1929)

Один из основоположников якутской литературы, общественный деятель, учитель, публицист, советский работник, руководитель Баягантайского улусного филиала культурно-просветительского общества «Саха омук», участник Якутского повстанчества в 1922 г.

В феврале 1917 г. жил у родителей в родном 4-м Баягантайском наслеге Баягантайского улуса (ныне Алданский наслег Таттинского улуса)

РЕВОЛЮЦИЯ В ЯКУТСКОЙ ГЛУШИ

Мы, обитатели глухой якутской тайги, совсем не ожидали ее. Она явилась совершенно неожиданно. Как бурный ветер в пустыне. Она сразу заполнила нашу жизнь, сразу разогнала черную тучу, так долго закрывавшую лучи солнца от наших глаз. Мы вместе со всей великой Россией вздохнули свободно.

Под натиском народного восстания пала старая власть, угнетательница всех народов необъятной России и якуты сразу получили долгожданную свободу.

Мне хочется рассказать здесь о том, как встретили праздник свободы в якутской глуши.

Жители Баягантайского улуса собрались в культурном центре последнего, в селе Баяга.

Когда я ехал с одним стариком, старостой своего поселка, в село Баяга, чтобы участвовать в выборах делегата на Якутский съезд (старик тоже ехал на выборы), нам рассказали, что в управу приехали из города два человека. Один русский, а другой якут, которые первым делом велели убрать портрет царя, украшавший убогий дом здания управы. Это был первый акт движения против низвергнутой старой власти в нашем улусе.

Когда, наконец, сгорая от нетерпения, мы приехали в управу, вокруг двора была масса запряженных в сани лошадей приехавших в управу жителей улуса. Первое свободное заседание граждан улуса уже началось. Мы вошли в зал, переполненный народом. Говорил один из приехавших агитаторов. Около него сидит его товарищ в форме семинариста. В заключении речи агитатор предложил приветствовать свободу криком «Ура!».

В первый раз со дня основания управы зал огласился радостным криком собравшегося народа. Собрание тотчас же перешло к деловым вопросам.

На другой день было воскресенье…

У крыльца церкви состоялся маленький митинг, на котором народ еще раз приветствовал новую, свободную жизнь. Затем по улицам села потянулась вереница манифестантов с красными флагами. Школьники и интеллигенция пели революционные песни. Народ сопровождал манифестантов. У некоторых появились красные ленточки.

Как все это быстро произошло! Еще вчера мы не смели пикнуть что-либо против власти, а сегодня дети, маленькие дети поют «Марсельезу», как некогда мы запевали под руководством учителя блаженный гимн: «Боже, царя храни…».

Шествие направляется в больницу, где живет старый боец за свободу родины г. Р., чтобы приветствовать его. У ворот манифестантов встречает маленькая девочка с красным флагом в руках. На флаге надпись: «Да здравствует свобода!».

Навстречу манифестантам выходит больной Р. Его поддерживают с двух сторон.

Седого борца первым приветствуют учащиеся, а затем один из агитаторов прикрепляет на его груди красную ленточку. Слезы радости и восторга показываются на глазах Р. Он пытается что-то произнести, но от волнения пошатывается. Его сажают на стул.

Успокоившись, он благодарит учащуюся молодежь и, обращаясь к молодым агитаторам, просит передать привет от его имени областному комиссару, члену Государственной думы Петровскому, как одному из представителей славной рати борцов за счастье России.

Затем манифестация с пением направляется в управу, там опять приветствия, опять крики «Ура!», радость торжествующего народа.

Из управы манифестация идет к учащимся. Там агитаторы приветствуют учащихся, поют революционные песни и расходятся.

Так мы встретили праздник обновления в глухой якутской тайге. Новое поколение молодежи становится под Красное знамя свободы. Ему открылась широкая дорога, дорога к свету и лучшей доле.

(газета «Социалистическая Якутия», 1964 г., 7 июня)

Герасим Тимофеевич Дягилев (1902-1983)

Якут Баягантайского улуса 4-го Баягантайского наслега (ныне Алданский наслег Таттинского улуса), работник народного образования, литератор, журналист, член культурно-просветительского общества «Саха омук». В 1939 г. репрессирован, реабилитирован.

В феврале 1917 г. ученик Баягантайского Масловского 2-х классного училища в центре Баягантайского улуса – в с. Баяга 1-го Игидейского наслега (ныне с. Томтор Баягинского наслега Таттинского улуса).

Вот наступает ранняя весна, конец марта, 1917 года. Из города приехали в Баягу Ойунский (Слепцов) Платон Алексеевич и Попов Александр Федорович. Когда мы собрались рано утром в школу, вместо обычных учебных занятий устроили митинг в коридоре. Первым выступил Платон Алексеевич Ойунский, человек среднего роста, тоненький, весьма молодой, с тонкими чертами лица, опрятно и чисто одетый, с длинными густыми волосами, зачесанными назад, в очках-пенсне. Он говорил на русском языке, что свергнут царь Николай II, наступила свобода в России и свершилась революция. Кроме нас (учащихся и двух учителей), еще было несколько посторонних людей из местного населения. Мы кричали: «Ура!», «Да здравствует революция!», «Да здравствует свобода!». После митинга Д.В. Муксунов учил нас петь «Марсельезу» и «Смело, товарищи, в ногу!» Весь день учились петь в классе I-IV отделений. На другое утро, когда мы собрались утром, нас построили в две шеренги (нас было более 60-ти), вышли на улицу и пошли с революционными песнями, которым учились вчера, к политссыльному Рябицкому, живущему недалеко от больницы. Рябицкий был дряхлый старик с белыми волосами, такой же белой пышной бородой. Он уже не мог стоять. Когда мы зашли во двор, его под руку вывели из квартиры к нам и посадили на стул. Мы стояли перед ним. Из нашего строя вышли двое — отличники из II отделения II-го класса (VI класса) Калининский и Готовцев и приветствовали его с революцией. Старик Рябицкий  так разволновался, что не мог даже говорить и появились у него слезы на глазах от сильной радости.

Дальше мы пошли в управу, так называлось тогдашнее улусное управление. Когда мы зашли во двор управы, из издания управы вышли члены управы (выборные) во главе улусного головы Слепцова Николая Симоновича и стали перед нами (демонстрантами). Как я заметил тогда, они (управцы) стояли с поникшей головой, что-то грустные и чем-то недовольные. Перед ними выступили Ойунский и Попов. Вечером в управе собрались местное население, члены управы, учителя, фельдшер из больницы Сосин Тит Иванович и мы учащиеся (конечно нас, во всяком случае младших, не звали, а пришли без приглашения из-за любопытства) и устроили митинг. Убрали портрет царя Николая II и Зерцало (знамя царской России в присутственных местах). И в этом митинге мы пели свои разученные революционные песни и приветствовали революцию.

Так мы встретили февральскую революцию, которая ярко осталась в нашей памяти, как незабываемые дни в нашей жизни.

Хотя наступила революция, но в нашей повседневной учёбе, в обычных занятиях и учёбных программах и предметах никаких перемен не было. Так по старому во всех отношениях учились до начала 1919-20 учебного года.

Воспоминание написано 8 января 1961 года.

г. Воронеж.

Дмитрий Васильевич Муксунов 

(1895-1962)

Сын служащего г. Якутска, известный деятель народного образования Якутии, работал учителем, директором школ, инспектором, научным сотрудником, заслуженный учитель Якутской АССР, заслуженный работник народного хозяйства Якутской АССР, отличник народного просвещения РСФСР, кавалер ордена «Знак Почета».

В феврале 1917 г. работал вторым учителем Баягантайского Масловского 2-х классного училища в с. Баяга 1-го Игидейского наслега Баягантайского улуса (ныне с. Томтор Баягинского наслега Таттинского улуса).

О Февральской революции 1917 года сначала до нас доходили отдельные отголоски чего-то далекого, неопределенного. Одно было ясно, что был свергнут самодержавный строй. Но вот приехали из города два товарища: П.А.Слепцов (Ойунский) и А.Ф.Попов. Остановились они в школе. Только здесь от них подробно узнали о происшедших политических событиях. Небольшое население нашего села всколыхнуло их приездом. Во все концы были посланы «скороходы» созывать ближайших жителей на митинг. Появились у нас революционные песни – «Варшавянка», «Смело, товарищи, в ногу!». Песни эти наскоро были переписаны учащимися. После этого была проведена демонстрация: с небольшим красным флагом, с пением революционных песен. Учащиеся школы направились к зданию улусной управы. К этому времени здесь собралось несколько десятков жителей. На организованном митинге у здания улусной управы с речью о происшедших политических событиях выступили Платон Алексеевич Ойунский и Александр Федорович Попов. После митинга учащиеся направились по направлению к больнице.

Платон Алексеевич, вернувшись в школу, с учащимися провел беседу. Коллективно был составлен текст приветственного письма в адрес Комитета общественной безопасности и подписан группой учащихся, которое вручили Платону Алексеевичу.

В школе три дня не было занятий. Настроение у всех было радостное, приподнятое. Платон Алексеевич интересовался учебой учащихся, их успехами, подробно ознакомился с тетрадями старшеклассников.

(Рукопись написана 1957 г., 5 июля, хранится в Краеведческом музее Баягинского наслега)

Григорий Андреевич Попов 

(1887-1942)

Родился в Октемском наслеге Западно-Кангаласского улуса (ныне Хангаласский улус) в семьей русского священника, имел научную степень кандидата богословия, инициатор исторического образования Якутии, профессиональный краевед, архивист, исследователь, заведующий Областным краеведческим музеем. В 1937 г. репрессирован, погиб в Карагандинских лагерях, реабилитирован.

В феврале 1917 г. учился в Казанской духовной академии.

ИНТЕРЕСНОЕ МЫ ВРЕМЯ ПЕРЕЖИВАЕМ…

(записи из дневника)

Февральские дни 1917 г.

В то время, как в Петрограде разыгрывались события, Казань как будто притихла. Масса еще не знала. Иду по Воскресение и читаю объявление, призывающее к спокойствию от имени Министра путей сообщения… новая фамилия, не из кабинета Протопопова. Что такое? Прихожу к землякам. Гадаем. Наконец, прибежал наш земляк, студент медик Коля Семенов и сообщил слово “революция”. На Воскресение разъезжают казаки, кое-где разгоняют столпившихся. Инцидентов нет. Утро. У нас в Академии объявление, призывающее всех студентов Казани сегодня явиться в Университет по поводу “происходящих событий”. Конечно, пошли все. Улицы обычны, ничего похожего на “революцию”. Пришли. Большая Университетская аудитория полна студенческой массой. Реет красное знамя. Тишина. Вдруг на эстраде появляется профессор (фамилии не помню). Торжественно провозглашает: “Дорогие друзья, царизм пал. Образовалось Временное Правительство. Поздравляю Вас с грядущей свободой!”.

Гром аплодисментов. Далее ничего не помню. Ораторы один за другим появляются на эстраде. Страстные речи. Пение революционных песен. Сорганизовались партии. Выступают представители каждой из них. Разошлись спокойно. Уличных шествий не было. События пошли в лихорадочном темпе. Образовался в Казани Студенческий Совет, объединивший все высшие учебные заведения города. Я получил мандат от Совета на право давать народу и солдатам разъяснения по поводу происходящих событий. Несколько раз выступал в казармах. Был делегирован на митинг в Паратские судостроительные заводы, недалеко от Казани, на Волге. Нам дали вагон. Было нас трое. Остановились у инженера и распорядились на утро приготовить помещение для митинга. Последний прошел удачно. Главным образом разъясняли происходившие события. Вечером вернулись в Казань. Академические занятия пошли с перебоями. Студенчество было захлестнуто революцией. Экзамены прошли вяло. Лишь соблюдалась форма. Я кончил курс и получил звание “кандидата богословия”. Куда определиться? Потянуло в родную Сибирь. 1 мая 1917 года с некоторыми студентами-сибиряками направился в Сибирь.

(материал использован из сайта yakutskhistory.net)

Михаил Григорьевич Слепцов 

(1895-1974)

Внук известного богача В.Х. Слепцова-Балапаат, племянник А.И. Софронова-Алампа, родился 1-м Жексогонском наслеге Ботурусского улуса (ныне Жексегонский наслег Таттинского улуса), юрист, краевед, фотограф, организатор и первый директор Таттинского краеведческого музея.

В феврале 1917 г. был слушателем народного университета им. А.Л. Шанявского в г. Москве.

Мои воспоминания о Февральской и Октябрьской Революции и о Бухаре

Пишут, что в ту зиму в воздухе уже «пахло» приближением революции. Конечно, оно так и было и для людей серьезно следивших за событиями в стране, за настроением масс. Я же, конечно, ничего не чуял, не мог. Правда в буржуазных газетах, которые я читал, уже бойко писали о бедственном, все быстрее ухудшающемся положении в стране, критиковали бездарность необычно часто сменявшихся руководящих царских министров и о том, что надо как то спасать Россию от неизбежной катастрофы. Я не понимал исторического момента, для меня это было, видимо, только интересным повседневным чтивом, в интересной во всех и других отношениях для меня московской жизни. Однажды в разговоре с Дьяконовым и Новгородовым один знакомый студент толковал о том, что война совсем не нужна России и что было бы даже, если бы немцы поскорее победили нас. Он клонил, кажется, к тому, что это приблизило бы революцию и свержение самодержавия, имел в виду, видимо, как соображаю теперь, аналогично с последствиями войны с японцами. Но мне тогда такой загиб мыслей был совсем непонятен, казался странным и я был удивлен. Незадолго до Февраля в газетах промелькнуло краткое сообщение о том, что в Питере убит некий «один военный сановник». Однако об этом сразу все заговорили, стало известно, что убит известный мракобес Григорий Распутин, любимец царской семьи, о котором народ русский и тогда еще был весьма наслышан.

В нашем Ун-те в центре здания была самая большая главная аудитория мест примерно на 400, 500 слушателей, где читались лекции по истории, литературе, философии, политэкономии и др. Курсам, имевшим наибольшее количество слушателей, где обычно и я слушал лекции. Я слушал лекции обычно с левой галерки, стоя опершись на баллюстраду. И вот однажды 27 февраля, когда зал был переполнен в ожидании появления профессора и начала лекции, я вдруг заметил, что прямо подо мной возле входных дверей из коридора образовалась кучка слушателей, суматошно толкающихся, что-то отнимаясь друг от друга. Наконец из кучки выскочил никто иной, как наш Ксенофонтов, обладавший обычно довольно зычным голосом и хорошей дикцией, к моему удивлению, что почему-то читал очень слабым голосом, крайне невнятно, ничего нельзя было расслышать. Послышались протесты, к нему тотчас подбежали, вырвали из рук бумажки и телеграммы звонко прочитала одна слушательница. Это были телеграммы о начале Февральской революции в Петрограде. Я тут лучше приведу выдержку из своего тогдашнего дневника, из записи от 27 февраля. «Сегодня величайшая новость! В Ун-те читали разного рода телеграммы из Петрограда. Этих телеграмм я не расслышал.  Спрашивал у Ксенофонтова. Он говорит, что в Петрограде бунт: происходят столкновения между войсками, улицы покрыты трупами, Протопопов назначен диктатором». После этого слушал еще телеграмму. Она начинается: «Шегловитов арестован по приказанию Керенского». Говорится в ней, что в руках революционеров Петропавловская крепость, Телефонная станция и еще какие-то вещи. Этой телеграмме шумно аплодировали. Потом одна слушательница еще что-то сообщала. Упоминала Брусилова, что он или кто другой за Родину. Аплодировали. «Вот и все. Я аплодировал вместе со всеми. Вот эти аплодисменты особенно поразили мое воображение, заставили тогда и позже много раздумывать о них. Началась небывалая по своему значению великая революция, в огромной стране свергается застарелое с незапамятных времен самодержавие русских царей – и вот, при первом неожиданном известии об этом вчерашние верноподданные радостно встают и дружно, восторженно, без оглядки рукоплещут доброй вести! Какая же это, значит, была насквозь прожившая и всем ненавистная черная власть!! Я не помню уже, состоялись ли в тот вечер лекции. Вернувшись домой я той же ночью отправился паровичком, с Бутырской Заставы, возле которой жил тогда, в Петровско-Разумовское к Дьяконову и Новгородову поделиться потрясающей новостью. Выслушав меня ребята пришли в смешное замешательство, Казалось, или было трудно, даже невозможно поверить только на основании моего сообщения такой неожиданной, сногсшибательной новости, но с другой стороны они видели, что я не вру, не шучу, а также в здравом уме. Так мы и легли спать, решив, что утром все выяснится. Утром мы сразу отправились в студенческую столовку Института. <…> Уже по дороге в столовку ребятам стало все ясно: на улице было оживление, отовсюду неслись сообщения, новость уже достигла и взволновала всех жителей. Около столовки и внутри уже возбужденно сновали много студентов, уже созывали всех на общую сходку. Сходка – митинг состоялся в одной из аудиторий. Было много горячих выступлений. Как парень из захолустной окраины страны, я восхищался тому, как хорошо, гладко и звонко говорили речи московские студенты. Помню, что кто-то, предвосхищая идейные разногласия, говорил о том, что «рано еще делить шкуру не убитого еще медведя». Говорили, что революция еще только начинается, что нужно поспешить включиться в революцию, что петровцы, верные своим славным революционным традициям, не должны плестись в хвосте, а должны быть в первых рядах революции. Дружно решили тут же всем вместе отправиться в Москву, в гущу событий дня. Оказалось, что паровичек уже не ходит. Решили идти пешком.  Пошли огромной колонной, с пением революционных песен. До Бутырки было верст 7 или больше, а дальше до центра еще столько. В дороге поступали все новые сообщения из Москвы. Сообщали, что повсюду хватают из городовых, громят полицейские участки, кое-где перестрелка или отдельные выстрелы. Однако я не слышал ни одного выстрела. Гнилая царская власть в Москве рассеялась как дым, почти без сопротивления. Мы шли  к Городской Думе, куда все шли «присоединяться». Казалось, вся Москва вышла на улицы, повсюду колонны и толпы народа, чем ближе к центру, тем гуще, плотнее. Как только прибыли к Думе, нас сразу же поставили в цепь вдаль тротуара, сдерживать народ. А по улице подходили к Думе сплошным бесконечным потоком все новые воинские части, колонны рабочих разных заводов, профсоюзные объединения. При этом торжественно и радостно выкликали, кто именно подходит, присоединяется к революции. Долго, долго стоял в цепи, и смотрел на этот нескончаемый грандиозный поток ликующего народа, пока наконец совсем усталый не двинулся домой. Это шествие народа, к моему удивлению, оказалось бесконечным. И завтра, и послезавтра, и так изо дня в день, все шли, шли, улицы были переполнены колоннами, колоннами, колоннами, и я не увидел потом конца этого нескончаемого движения. <…>

Революция шла своим чередом. События, ярче, горяченные, совершались, конечно, среди тех, кто принимал в них личное участие. Для всех остальных, в том числе и для меня, они шли мимо, мы о них не знали. Обо всем узнавалось только из газет. Я не пишу историю, а только свои личные воспоминания. Однако и воспоминания эти за 50 лет вовсе почти улетучились у меня из памяти. Помню только, что Москва со своими переполненными народом улицами совершенно преобразилась в своем внешнем облике, как будто повсюду царило радостное возбуждение. Однако никаких выдающихся событий, происшествий как будто не было, не вспоминается. Жизнь в Москве как будто вошла в норму и потекла по какому-то все таки старому руслу. Февральская Революция, пожалуй, в этом и имела существенное различие от Октябрьской.

Подготовил к печати Гаврил Андросов

 

Врач Георгий СЛЕПЦОВ: родом из кангалассцев

Ефросинья КАРДАШЕВСКАЯ

Слепцов Георгий. 1876 год. Санкт-Петербург. Фото из личного архива Кардашевской Е.Г.

Перед нами старинное фото молодого якута в военной форме. Снимок сделан в Санкт-Петербурге в 1876 году. Эта фотография из архива моего отца всегда интересовала меня. 

На обороте четко написано: «Георгий Сл…в 1876 г.» Этой фотографии более 140 лет. Она прекрасно сохранилась, является большой редкостью и хранилась в фотоархиве моего отца. Кто он? Кем был? Что он делал в те годы в Санкт-Петербурге? Почему в военной форме? Все эти вопросы меня заставили заниматься разгадыванием тайны этого фото и привел меня в Национальный архив РС(Я).

Мой отец, Кардашевский Георгий Романович (1916-1995 гг.), кандидат филологических наук, преподаватель ЯГУ, изучавший творчество репрессированного Софронова А.И., работавший над реабилитацией имени Никифорова В.В., под руководством Клиориной Ираиды Самоновны интересовался историей прошлых лет Якутии, собрал большой фотоархив, общался с коллекционерами фото в те годы.

Я помню, что в 1970- годы к нему часто приходили коллекционеры, простые сельские люди, которые интересовались стариной, это были пожилые люди с чемоданами, в которых лежали их коллекции, они останавливались иногда у нас на даче. Ночами сидели с отцом, долго рассматривали старые фотографии, спорили о людях, запечатленных на фотографиях: «Кто это?», мама поила их чаем и тоже вступала в беседу с ними. Я это хорошо помню.

Изучение истории этой фотографии я начала с книги «Солнце светит всем» о Никифорове В.В., составленной Федосеевым И.Е. и с книги Клиориной И.С. «Василий Никифоров». И мне стало понятно, почему мой отец ничего не написал о нем. Ведь тогда был наложен строжайший запрет на изучение жизни и деятельности не только Никифорова В.В., но и исторически связанных с ним людей.

И только теперь с уверенностью можно сказать, что это фотография одного из первых выпускников Якутской мужской прогимназии, первого врача из якутов Слепцова Георгия Николаевича в год его поступления в Санкт-Петербургскую военно-медицинскую академию во время его поездки на Международную выставку ориенталистов в 1876 году.

Биография Слепцова Г.Н. никем не изучена, ее нет нигде. Собирая по крупицам сведения, работая в Национальном архиве, я установила год его рождения, происхождение и время учебы. Изучить биографию до конца не удалось.

Слепцов Георгий Николаевич родился в 1854 году в Западно-Кангаласском улусе Саттинского наслега, ныне Булгунняхтах, в семье старосты этого наслега Николая Слепцова.

Я искала в метрических книгах запись о его рождении, но не нашла, в то время видимо в его наслеге не было церкви, а Саттинская Мелентиевская церковь была построена поздно в 1896 г. К которой церкви были причислены жители наслега Сата в те годы? Может его крестили в г. Якутске, это еще предстоит выяснить.

В Национальном архиве было найдено прошение, от 10 августа 1869 года его отца об устройстве сына в Якутскую прогимназии, в то время Георгию было 15 лет (собственно, по этому документу и была установлена дата его рождения).  До этого он обучался в Якутском уездном училище, которое было преобразовано в Якутскую прогимназию.  Она была 4-х классной (1869 г.), потом 6-ти классной и затем получила статус учебного заведения 2-го разряда (1874 г.).

Кардашевская Ефросинья Георгиевна, выпускница Московского педагогического института им. Ленина с отцом в Москве. 1972 год.

Известно, что Георгий Слепцов учился блестяще и в период учебы награждался именной генеральской стипендией в 1874 г. от кавалерии Н.П. Синельникова. Наверное, награждали только лучших. Он успешно окончил Якутскую мужскую прогимназию в 1876 году. В том же году 26 января в Якутск пришло предписание от генерал-губернатора Восточной Сибири Фредерикса П.А., в котором предлагалось принять участие на выставке в рамках проведения III Международного конгресса ориенталистов (востоковедов) в Санкт-Петербурге. Предлагалось отправить на выставку 2-3 представителей коренного населения и наиболее характерные типы орудий труда, охоты, предметы домашнего быта, одежды, различные поделки местных умельцев. Встал вопрос: кого отправить?

На общем собрании голов и старост Якутского округа для участия на международной выставке представителем от Якутского округа был избран голова Жерского наслега Западно-Кангаласского улуса Петр Михайлович Бобпосов1, член народной управы, награжденный к тому времени серебряным кортиком и удостоенный серебряными медалями на Станиславской и Анненской лентах для ношения на груди.  Бобпосов П.М. стал позже головой Западно-Кангаласского улуса.

Вторым представителем на выставке стал наш герой Георгий Слепцов, выпускник Якутской прогимназии, свободно владеющий русским языком, прошедший письменное и устное испытание по русскому языку.

Ему предстояла трудная задача: сопровождать экспонаты, давать ясные ответы на вопросы, касающиеся края, быта и обычаев инородцев во время экспонирования выставки. До 1917 года Якутская область 14 раз участвовала на выставках в России и четыре раза за границей.

Для экспонирования на выставке III Международного конгресса ориенталистов было собрано 34 предмета. Были представлены комплекты якутской одежды, украшения, модель Якутского острога из мамонтовой кости и прочее. Нами в Национальном архиве найден один интересный документ о двух экспонатах выставки: это мужской кафтан и кожаный кушак. Эти экспонаты были представлены головой Восточно-Кангаласского улуса Герасимом Соловьевым. Кафтан имел 21 серебряную пуговицу, а кожаный кушак 17 серебряных бляшек.

Петр Михайлович Бобпосов и молодой его спутник Егор (Георгий) Слепцов, которому было всего 22 года, выехали из Якутска 6 июня 1876 года через Иркутск и на место назначения в Санкт-Петербург прибыли 5 августа, то есть через 2 месяца.

Они поступили в распоряжение доктора естественных наук Неймана. 10 августа Нейман представил П.М. Бобпосова и его попутчиков министрам внутренних дел, военных дел и госимуществ, а также председателю конгресса, тайному советнику Григорьеву. 15 августа делегации Бурятии и Якутии были приняты в Царском селе Государем Императором. В.В. Винокуров приводит в своей книге  воспоминания о том событии самого Бобпосова: «Государь подошел к нам, спросил меня о вероисповедании, а потом изволил выразить, что поездка не будет без пользы»2.

После окончания выставки, успешно, без проблем, с благословения самого императора, который заметил незаурядные способности парня из далекой провинции, решился вопрос о поступлении его в учебное заведение. Георгий Слепцов стал слушателем Санкт-Петербургской военной медицинской академии за казенный счет.

Точно известно, что на Родине для его обучения сделали пожертвования Ф.И. Лепчиков – 1000 рублей и Г.И. Соловьев – 500 рублей.

Годы учебы в Санкт-Петербурге для Георгия Слепцова прошли с успехом. Он прошел курс лекций у знаменитого хирурга Н.И. Пирогова по госпитальной, оперативной хирургии с топографической анатомией. Он учился у профессора Бородина А.П., не только блестящего лектора, педагога, ученого-химика, но и великого композитора, автора оперы «Князь Игорь». Также прошел крупнейшую терапевтическую школу у известного академика С.П. Боткина.

В годы учебы в Петербургской военной академии, он должен был участвовать в качестве корректора при составлении словаря Прокопия Порядина. Об этом упомянуто в статье А. Мигалкина «Прокопий Порядин и его словарь»3.

В студенческие годы в Санкт-Петербурге Г. Слепцов был дружен со своим земляком- однокашником Неустроевым Константином Гаврильевичем (Урсиком), который обучался в Санкт-Петербурге в университете. Известно, что Неустроев К. был революционером-народовольцем, организовал тайный народовольческий кружок и увлек Слепцова Г. своими идеями. В 1879 году Георгия осудили за вольнодумие, но не исключили из Академии, а установили строгий контроль за ним.

В 1881 году Г. Слепцов окончил учебу и был направлен в Иркутск, для дальнейшего распределения. Здесь он опять встречается с Неустроевым Константином, который после окончания Санкт-Петербургского университета преподавал в женской и мужской гимназиях, и продолжал вести свою революционную деятельность.

Известно, что в ноябре 1882 года Неустроев К.Г. был арестован по доносу и помещен в тюрьму. Здесь произошел инцидент с генерал-губернатором Восточной Сибири Анучиным Д.Г., который привел к трагической развязке. Состоялся суд, приговор был жестоким. Неустроев К.Г. был расстрелян в возрасте 23 лет за оскорбление генерал-губернатора Анучина Д.Г.

После ареста друга Неустроева К.Г., Слепцов Георгий тоже был арестован. После долгих допросов и расследований, его отпустили, но после сослали на Камчатку.

ЗЫБИНЫ

Интересно то, что в архиве среди документов я нашла прошение своего родного прапрадеда по материнской линии –Зыбина Дмитрия Ивановича, который 20 лет служил Якутским уездным казначеем (1881 – 1901 гг.) Он тоже просил поместить своего младшего сына Ивана в Якутскую прогимназию. А старший сын, Александр Зыбин (1854 г. — 1912 г.) – мой прадед по материнской линии, служил в Якутском областном правлении (1906 г. – 1912 г.). Его дочь, Клавдия Александровна Зыбина – моя родная бабушка по материнской линии, которую я хорошо помню. Она училась со своими сестрами Августой и Евдокией в Женской Гимназии. Августа, старшая из них, окончила учёбу в 1903 г., а в 1906 г. работала в Намском двухклассном училище в п. Конта-Крест (так называлось раньше с. Намцы). В том же году сюда поступил учиться девятилетний Максим Аммосов, в училище трудились всего два учителя: она, Августа Александровна Зыбина, и Платон Афанасьевич Ушницкий, который окончил Казанскую учительскую семинарию. Он был заведующим этого училища, вёл разные предметы, а Августа работала с младшими учениками, среди которых и был Максим Аммосов. Но работала Августа недолго, вышла замуж за фельдшера Телье В.В., родила шесть детей.

Зыбины – русские, были потомственными дворянами, в Якутии появились давно, где-то в начале XVIII века. Зыбины породнились с Павловыми через Клавдию, она вышла замуж за уроженца II Жемконского наслега, сына Павлова Гаврила Константиновича, старосты Качикатской Николаевской церкви, у них родились 6 детей. Из них первенец – наша мама Павлова Каллиста Семеновна.

Получается, что мой дальний родственник по материнской линии – Зыбин Иван Дмитриевич и Слепцов Георгий учились в одно время в Якутской мужской прогимназии, а  в дальнейшем Зыбины породнились с  кангаласскими. Так переплетаются судьбы людей.

Судьба Слепцова Георгия необычна, он не служил в Якутии, о нем мало достоверных сведений и потому его имя остается не известным, потому Прокопий Нестерович Сокольников считается первым врачом. Есть легенды о том, что Слепцов Георгий участвовал в экспедициях Н.М.Пржевальского на Тибет и как врач, и как исследователь. И что он получил повышение звания, стал генералом и был лейб-медиком царского двора. То есть стал семейным врачом при монархе. Это документально не установлено, поэтому предстоит еще изучать эти факты. Не только кангалассцы, думаю, могут гордиться своим земляком и изучать биографию  такой  незаурядной личности – Георгия Слепцова.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ:

1. Клиорина И.С. Василий Никифоров.—Якутск, Бичик, 1994.

2. Пестерев В.И. История Якутии в лицах. – Якутск, Бичик, 2001.

3. Кюлюмнюр. Солнце светит всем/Сост.: И.В.Федосеев-Доосо, —Якутск, Бичик, 2001.

4. Якутия: хроники, факты, события.1632-1917/Сост. Калашникова А.А. –Якутск, Бичик, 2002.

5. Винокуров В.В. Якутская мужская классическая прогимназия: первые выпускники // Якутский архив. – 2004. — №1.

6. Максимов Н. Саха саҥaта. – Якутск: Бичик, 2010.

7.Винокуров П.В. По следам забытых выставок // Илин. – 2000. – № 1.

8. Мигалкин А.В. Прокопий Порядин и его словарь // Илин. – 2013. — № 1-2.

9. Яковлев Э.М. П.М.Боппосов оказал услуги трудами и своею научной деятельностью // Якутский архив. – Якутск. – 2012. — №2.

10. Православная церковь и школа Намского улуса Якутской области XIX-нач.XX века. — Якутск: Изд-во Көмүөл, 2016;

11. НА РС(Я). Ф.285-и.Оп.1.Д.20.Л.1;

12. НА РС(Я). Ф. 285-и.Оп.1.Д.20.Л.47.


1 Фамилия Боппосов П.М. в разных источниках пишется по разному: то Бобпосов, то Боппосов, то Боппуоhай на якутский манер, но имя всегда — Петр Михайлович.Интересно, как он добирался обратно из Санкт-Петербурга в Якутск, ведь его попутчик остался там, в Санкт-Петербурге. И все-таки Боппосов М.П. благополучно вернулся на родину, нашел себе попутчика, некоего Сивцева Л.Я., уроженца III Жемконского наслега Ботурусского улуса. Сивцев Л.Я. жил в Санкт-Петербурге уже несколько лет, потому что боялся ехать на Родину в одиночку. По этой причине он бедствовал в Санкт-Петербурге, как он там оказался, что стало причиной этого, неизвестно.

2 Винокуров В.В. Якутская мужская классическая прогимназия: первые выпускники. Якутский архив, №1, 2004.

3 Мигалкин  А. В. Прокопий Порядин и его словарь. Илин, №1-2, 2013 г.

Т.В. Павлова-Борисова. Культура и искусство. Профессиональное будущее Якутии. Рецензия

Книга вышла в свет в Москве, выпустил ее Издательский центр “Академия” в серии “Профессиональная ориентация” тиражом 2300 экземпляров в 2015 году. Ее автор – известный якутский исследователь, кандидат искусствоведения Татьяна Владимировна Павлова-Борисова. Она подготовила свою новую работу в формате учебного пособия для учащихся 9-11 классов общеобразовательных школ, студентов профессиональных образовательных учреждений и вузов. Данное издание будет интересно довольно обширному кругу читателей, для всех интересующихся вопросами развития, истории культуры и искусства.

В учебном пособии весьма увлекательно и доступно для читателя рассказывается о культуре как сфере деятельности человека, кратко излагается история искусства. Особое внимание автор уделяет культуре и искусству народов Якутии – от древности до наших дней, прослеживает развитие театра, музыки, хореографии, живописи, скульптуры, музейного и библиотечного дела, народной художественной культуры, культурно-досуговой деятельности в Республике Саха (Якутия). Книга знакомит учащихся с профессиями в сфере культуры и искусства: музейного хранителя, библиотекаря, актера, хореографа, музыканта, певца, артиста балета, художника, реставратора, дизайнера и другими. Здесь же можно почерпнуть информацию об учебных заведениях республики, где можно получить рассмотренные профессии.

Структурно работа объемом 352 с. состоит из предисловия, четырех глав, заключения, приложений и списка литературы.

В предисловии автор обосновывает цель и задачи своей работы, описывает ее структуру и краткое содержание, а также приводит условные обозначения для облегчения читающих при ориентации во время чтения текста в корпусе учебного пособия.

В главе первой раскрываются основные понятия в сфере культуры и искусства, кратко рассматривается история мировой культуры и выявляется своеобразие российской культуры. Во второй главе исследуется культурное наследие коренных народов Якутии: якутов, юкагиров, эвенков, эвенов, чукчей, долган, русских старожилов. Описаны особенности материальной и духовной культуры этих народов. В главе третьей подробно описано становление и развитие различных отраслей культуры и искусства Республики Саха (Якутия): музейное и библиотечное дело, культурно-досуговая деятельность, народно-художественная культура, изобразительное, театральное, хореографическое и музыкальное искусство, кинематография. Глава четвертая рассказывает о важнейших учреждениях профессионального образования Республики Саха (Якутия) в сфере культуры и искусства, в которых можно получить те или иные творческие специальности. Особенно ценным здесь является то, что автор описывает условия обучения и особенности образовательных программ. В заключении автор справедливо считает, что “культуры и искусство – это та сфера человеческой деятельности, где можно творчески проявить себя и преобразовать духовный мир общества. Профессии, связанные с культурой и искусством, служат благородному делу эстетического и нравственного совершенствования человека” (С.328). В приложении 1. “Образовательные учреждения Республики Саха (Якутия), осуществляющие подготовку по профессиям и специальностям с сфере культуры и искусства” даны официальные наименования образовательных учреждений, специальности и профессии очной и заочной форм обучения (специалитет, бакалавриат), адреса образовательных учреждений; в приложении 2. “Полезные ссылки в Интернете” содержатся весьма актуальные материалы по рубрикам “Органы государственной власти”, “Образование”, “Культура”, “Профконсультирование и профориентация”, “Трудоустройство” (портал, аннотация, электронный адрес). Список литературы (С.345-346) содержит необходимый для изданий такого рода перечень опубликованных изданий.

Книга очень богато иллюстрирована, весьма привлекательно оформлена наглядно. Автор использует не только широко известные фотографии и репродукции картин известных авторов, но и очень редкие фотографии прошлых лет и современности. С дидактической точки зрения достаточно удачно создана рубрика “Беседа с профессионалом”, построенная в виде диалога-интервью с известными мастерами своего дела. Очень хорошо, что Т.В.Павлова-Борисова при этом помещает в данной рубрике фотографии известных людей республики, чтобы учащиеся, как говорится, “знали героев в лицо”.

Весьма удачным методическим приемом является внедрение в корпус учебного пособия цитат из известных высказываний классиков культуры и искусства, а также исторических справок и дополнительного материала, расположенных очень уместно в ходе изложения основного материала.

Логика представления учебного материала глубоко продуманна и органична. Автор прослеживает становление и развитие культуры и искусства народов Якутии в контексте общемирового культурного пространства и видит их его неотъемлемой частью.  Учебник является весьма оригинальным, не имеющим аналогов среди учебных пособий культурологического профиля.

Содержание книги полностью соответствует новым образовательным стандартам, предъявляемым Министерством образования и науки РФ для изданий такого рода. Научный уровень содержания учебника весьма высокий и отвечает современным требованиям, предъявляемым к учебным пособиям для школ, колледжей и вузов.

Степень освещения практических вопросов в представленном пособии очень высока и актуальна. В нем содержится достаточный объем познавательной информации по археологии, географии, истории, культуре и этнографии народов Якутии. Корпус учебника содержит необходимый минимум сведений, направленный на формирование теоретических знаний, практических умений и когнитивных навыков.

Методический уровень подачи фактологического материала очень высок. Он предполагает изучение фактов методом диахронического и синхронного погружения в изучаемый материал. Тематические главы, подразделы, рубрики подобраны автором с учетом уровня подготовки обучаемых. В учебнике реализованы современные отечественные и зарубежные технологии интенсивного обучения. Считаю, что данное учебное издание может быть выпущено при переиздании с грифом “Допущено Учебно-методическим объединением Министерства образования и науки Российской Федерации”.

По нашему глубокому убеждению этот учебник будет достаточно востребован в  очень широкой аудитории школьников, учащихся колледжей и вузов.

Новая работа известного ученого-искусствоведа Т.В.Павловой вносит огромный вклад в педагогическую науку Республики Саха (Якутия), является значительным событием в искусствоведении Российской Федерации. Хотелось бы искренне пожелать автору этой весьма интересной и актуальной работы дальнейших творческих достижений на благо развития культуры и искусства нашей страны.

«Жизнь Имтеургина старшего». Тэки Одулок

Фрагменты из повести

ПРЕДИСЛОВИЕ

На самом севере Дальневосточного края есть река Ясачная, темноводная, извилистая река. Она впадает в большую реку Колыму, текущую в Северное полярное море.

От Ленинграда до реки Ясачной около 11 тысяч километров. Туда можно доехать, примерно, через три месяца непрерывного пути. Ехать надо сначала на поезде до Владивостока, потом на большом пароходе; с парохода надо пересесть на речной катер, с катера на лодку, с лодки на лошадь, с лошади на оленей, с оленей на собачью упряжку.

На реке Ясачной, среди ивовых зарослей, в шатре из оленьей кожи родился я — пишущий эту книгу.

Отца моего звали Атыляхан Иполун, он был юкагир из рода Чолгородие, то есть заячьих людей.

В детстве я бродил вместе с семьей по лесным долинам реки Ясачной и ее притокам в поисках охотничьей добычи. Но так как у отца моего не было огнестрельного оружия, охота нас кормила скудно, и мы часто голодали.

В одну из таких голодовок меня отвезли на долбленой лодке в город Средне-Колымск. Там я жил у чужих людей— сначала у русских, а потом у якутских купцов.

Каждый день я возил для хозяев из лесу дрова на кабаках и носил им воду из реки. Я топил печи, чистил хотон — хлев, кормил собак, чинил собачью упряжь, мял коровьи кожи на подошвы и собачьи шкуры на одежду.

Работал с утра до ночи, спал на полу в кухне, без постели и одеяла, никогда не умывался и совсем не знал белья. Облезлая оленья рубаха и штаны, надетые на голое тело, были единственной моей одеждой в течение многих лет подряд.

Первые хозяева мои, русские купцы, отдали меня по совету православного священника в церковно-приходскую школу.

Священник хотел из меня, туземца, воспитать дьячка для местной церкви, чтобы привлечь и других охотников моего племени к православию.

В школе я научился немногому, потому что плохо понимал по-русски, и был занят до школы и после школы своей обычной работой у хозяев. На уроки я приходил замерзший и усталый после того, как гонял к проруби коров и возил на санках воду хозяевам.

В Средне-Колымске я хорошо узнал, как живут русские поречане и якуты.

Там же я познакомился впервые с чукчами.

Оленные чукчи приезжали в наш город два раза в год: один раз на праздник в гости, другой раз пригоняли табуны оленей для русского населении города. Каждый раз городские начальники и купцы устраивали чукчам попойку и вели с ними торговлю. В городе, где жило всего около 300 человек, считая мужчин, женщин, стариков и детей, приезд чукоч был всегда большим событием.

Каждому городскому жителю, купцу, чиновнику, казаку, дьячку, доставались от чукоч по меньшей мере одна оленья туша на еду, оленья шкура на одежду, песцовые шкуры для торговли.

Потом, когда я подрос, я стал ездить к чукчам с моими хозяевами — купцами русскими и якутскими. В дороге я был у них каюром — собачьим кучером, разводил для них костер на снегу, кипятил чайники, ставил палатку.

О революции в наших краях узнали поздно — в 1919-1920 году.

Потом началась гражданская война. Пришли белые, побыли у нас года два-три. Они отнимали у туземцев пушнину и возили ее в Японию и Америку, кололи на-ших оленей, забирали парней — якутов, чукоч, тунгусов — в свои войска.

Мой хозяин, купец, стал у белых хорунжим — офицером в «собачьих войсках».

Кавалерия в наших местах состояла из якутских конных отрядов и русских отрядов, ездивших на собачьих нартах.

О гражданской войне на Севере я расскажу во второй части моей книги.

Когда красные выгнали белых из тундры и лесов, я поехал в Якутск. Там я учился в совпартшколе. А потом, после школы, меня послали учиться в Ленинград.

Из Средне-Колымска до Якутска ехал я год через Индигирку, где одиннадцать месяцев просидел в плену у восставших якутских тойонов. А из Якутска в Ленинград ехал месяца два вверх по реке Лене на пароходе, на лодках, на лошадях, и, наконец, от Иркутска на поезде.

В Ленинграде я поступил в университет.

Учеба показалась мне делом трудным, — пожалуй, потруднее всех работ, которыми мне приходилось заниматься в детстве.

Пройдя первый и второй курсы, я захотел побывать дома, на Колыме.

Я поехал на родину в 1927 году. По пути на Колыму я опять встретился с чукчами. Около месяца жил я в чукотских селениях Дежневе и Уэллене, затем я сел на американскую шхуну Свенсона и вместе с экспедицией Дальгосторга побывал во всех чукотских селениях северного побережья, начиная от Уэллена и кончая Чаунской губой и устьем реки Колымы.

На Колыме я пробыл около года и вывез оттуда в 1928 году чукчу Имтеургина на учебу в Ленинград.

В 1931 году, после окончания университета, я стал аспирантом Института Народов Севера и поехал в Чукотию в составе оргкомитета Дальневосточного крайисполкома для организации Чукотского национального округа. Пробыл я там на этот раз семь месяцев: сначала жил в Анадыре, потом выезжал в бухту Креста, в бухту Провидения, в бухту Лаврентия, заезжал и в другие чукотские селения. Затем я побывал у чукоч, которые живут по берегу Анадырского залива и по берегу Берингова моря к югу от Анадыря. Таким образом я побывал почти во всех крупных пунктах Чукотии, ознакомился с жизнью чукоч, как береговых, так и тундренных.

Первая часть моей книги рассказывает о жизни тундренных людей—чукоч Колымского округа — лет за пятнадцать-двадцать до революции. Я описываю жизнь оленевода и охотника Имтеургина старшего — отца главного героя дальнейших частей повести.

Вторая часть книги рассказывает о том, как Имтеургин младший живет в батраках у «собачьих людей» — у русских поречан.

Третья часть — жизнь Имтеургина у «конных людей» — у якутов.

В последних частях я расскажу о революции на севере, о том, как младший Имтеургин попал в Ленинград, как он там учился и как сделался, наконец, одним из строителей советского Севера.

«Шаман делает ветер»

— Шаман ветер делает, — сказал Имтеургин сыну. Он остановил оленя и крикнул:

— Кутувья, как бы на нас шаман не подул, снегом не засыпал. Давай оленей домой погоним.

Они вдвоем обошли стадо и, потряхивая арканами, погнали к шатру.

— Хай, хай! —кричали они. Олени бежали спокойно, пока не увидели на снегу что-то большое, темное, внизу. широкое, наверху острое. Олени положили рога на спину, поставили хвост сучком и шарахнулись в тундру.

От большого и темного пахло дымом. Это был шатер. За ночь олени его забыли.

С трудом Имтеургин и Кутувья повернули стадо к шатру. Теперь олени ступали осторожно по снегу, поглядывая искоса на шатер.

Впереди шел бык — большой черный олень. Рога у него на голове стояли как сухой куст ольховника. Вдруг он налил глаза кровью, засопел и нацелился длинными рогами прямо в шатер.

— Мей! — закричала из шатра женщина. — Не сердись, старик!

Она выскочила с кожаным ведром в руке. На ней была меховая одежа — рубаха со штанами вместе.

— На, пей!— крикнула она и плеснула в оленя из ведра. В ведре была моча, которую очень любят олени.

Бык стал жадно облизываться. Другие олени подбежали к нему, сбились в кучу и стали облизывать то быка, то желтый дымящийся снег.

Пока они топтались на месте, Имтеургин с Кутувьей оттащили за ноги тонкобрюхого оленя, ухватили его за рога и закололи.

Потом поймали и убили еще двух оленей.

Отец, — сказал Кутувья, — может быть, хватит мяса на этот ветер?

— Кто знает, — сказал отец и задумался. — Теперь месяц Упрямого Старого Быка. Потом будет месяц Узкого Мяса. Долго будет дуть ветер.

Он еще подумал и сказал:

— В прошлый снег убили пять оленей. Мало было. Голодали. Давай еще.

Убили еще одного оленя.

— Довольно? — спросил сын.

Отец посмотрел на оленей, на их рога, которые тряслись, когда они щипали мох, на короткие мохнатые хвосты. Ему стало жалко оленей, и он покачал головой.

— Да, — сказал он, — довольно.

Тут дунул сильный ветер со стороны ночи, сорвал кожаную покрышу шатра, завертел ее, затрепал и бросил в снег. Женщины погнались за ней, поймали и, накинув на косую перекладину шатра, обтянули ремнями.

Концы ремней привязали к оленьим рогам, которые торчали из снега вокруг шатра.

— Крепко,— сказал Имтеургин, когда женщины кончили работу.— Теперь не сорвет.

Ветер носил тучи снега по всей тундре, обдавал ледяной пылью людей и оленей, залеплял им глаза, перехватывал дух. Люди вползли в шатер и придавили его полы изнутри тяжелыми тушами убитых оленей, чтобы не вздувало кожаные стены ветром.

Внутри шатра была йоронга — меховой спальный полог. Люди спустили с себя одежу и вошли туда.

Пять человек влезли в йоронгу: отец, мать, маленькая дочь и сын с женой. Они уселись на постелях из оленьих шкур вокруг светильни.

Над светильней висел медный чайник с помятыми боками и с жестяной заплатой на месте носика. Чайник был набит до самого верха снегом, и люди ждали, когда снег растопится, чтобы можно было пить.

Головами они упирались в меховой потолок и сидели кружком, голые, тесно прижимаясь друг к другу. Посредине, между ними стояла деревянная чашка. Они запускали туда костяные ложки и хлебали оленью кровь с мелко нарезанной сырой печенкой и почками.

В стенки и в потолок стучал снег. Мерзлая кожа шатра тряслась и гремела на ветру.

— А собака? — спросила девочка.

— Впусти, — сказал Имтеургин.

Девочка приподняла край полога. Собака сейчас же приползла и легла рядом с людьми.

— Уу-у, весь в снегу ,— оказала девочка и ложкой которой хлебала оленью кровь, соскребла с мохнатой собаки снег. Потом облизала ложку и опять стала есть.

Пока грелся чайник, Имтеургин лег на олений мех и заснул. Вдруг он заворочался на постели, замахал руками, забормотал что-то. Девочка тихонько сказала:

— Отцу надо помочь. Он с ветром дерется.

Она обхватила руками шею собаки и ткнула ее носом в самые ноги Имтеургину.

— Помоги отцу! Он с ветром дерется.

Собака понюхала ноги и отодрала зубами от пятки засохшую корку грязи.

Имтеургин дернул ногой и присел.

— Ха! — вздохнул он, — Страшный сон я увидел.

Девочка посмотрела на него сбоку и прижалась к матери. Отец закурил трубку, закашлялся и начал рассказывать:

— Пошел я в лес, хотел найти жерди, чтобы сушить на них мясо. Выбрал тонкое дерево, без сучков. Как раз такое для треноги годится. Пригнул дерево, а резать нечем — нож и топор дома оставил. Забыл. Стал я тянуть руками, чтобы оторвать дерево от земли. Дерево крепко стоит, не хочет оторваться от земли. Я силу всю кончил, устал. Сел на землю. Смотрю, нет ли другого тонкого, дерева. Нет тонких — все толстые кругом. А за одним — вижу —старик сидит, лапу сосет — медведь. Испугался я. На землю брюхом лег. Кусты стоят, мне руки и лицо царапают, я между кустами ползу.

«Кочки сидят на воде, я между кочками ползу. Ниже кочек пригибаюсь, весь в воде, только голова наверху. Медведь не узнает, кочка или голова», — думаю.

А сам все дальше ползу.

Ну, значит ушел от старика.

Встал я и назад посмотрел, а сам за деревьями прячусь. Вдруг треснула передо мной ветка. У, беда! —медведь на меня спереди идет. Рыжий весь, прямо как огонь горит. Сам тощий, кишки высохли, брюхо к хребту придало.

«Ой, съест!»

Я за дерево, медведь на меня. Лапой ударил, под себя подвалил. Хорошо, что я проснулся.

— Ой, страшно! — сказал Кутувья. — Если бы я знал, я бы тебе копье или топор в руки дал.

— Жалко, что не дал, — оказал Имтеургин и ребром ладони соскреб с лица пот.

— Ты копье с собой клади, когда опять спать будешь, — сказала девочка.

— Ты верно говоришь, Тынатваль. Так и буду делать. Хозяйка разостлала на полу нерпичью шкуру, на нее положила доску, на доске расставила посуду — пять деревянных чашек. Потом налила в чашки тепловатую воду. На закуску подала мороженые куски мяса. Люди ели и запивали мясо теплой водой. Тынатваль взяла большой кусок и повернулась, чтобы дать его собаке, которая лекала у нее за спиной. Вдруг она закричала:

— Мать, отец! Маленькие собачки пришли.

Девочка взяла что-то обеими руками и протянулаотцу.

— Кааккуме! — удивился отец. — Совсем как собака. Он погладил ладонью только что родившегося щенка,

Потом вытер его о меховую подушку и передал жене.

— Покорми гостя!

Но щенок ничего не ел, а только пищал. Хозяйка положила его к собаке.

Прошла ночь. Люди выспались и встали. У собаки  было уже четыре щенка.

— Вот,— сказал отец,— надо узнать, которые жить будут.

Имтеургин с сыном выползли из полога, надели холодные и колючие меховые штаны и рубахи и попробовали выйти наружу. Но стенки шатра не подымались. Снег засыпал шатер до самой верхушки — плотно навалился на него со всех сторон.

— О-о, — сказал сын, — тяжело придавил. Много снегу нанес ветер.

— Да, — сказал отец, — Много. Давай сюда снегу нагребать.

Когда в шатре вырос снежный сугроб, отец принес из полога всех четырех щенят и одного за другим сунул глубоко в снег. Щенята только пискнули и пропали в рыхлой куче.

Из полога вылезли женщины и, нагнувшись, смотрел на снег.

— Почему они не вылезают? — спросила Тынатваль.

И вдруг, разгребая снег носом и передними лапками показался сперва один, а потом и другой щенок. Девочка подобрала обоих и, чтобы согреть, спустила к себе заворот рубахи.

— В-в,— затряслась она, — холодные.

Остальные два щенка так и не вылезли. Люди сидели до тех пор, пока мех на рубахе у подбородка не покрылся от дыхания инеем.

— Видно, ушли, — сказал отец.

— Да, — сказал сын, — умерли.

Они разгребли снег и вытащили оттуда два белых кома. Это были облепленные снегом и закоченевшие щенята. Кутувья смахнул с них рукавом снег и сказал:

— Ноги как палки стали и хвост тоже как палка, нос побелел. Замерзли.

Хозяйка вынесла из полога мясо, разрезала его на тонкие, как тряпочки, ломтики и завернула в них головы мертвых щенят.

— Назад домой идите, по дороге мяса поешьте, — сказал Имтеургин, наклонившись над мертвыми щенятами. — А когда большие вырастете, опять приходите к нам, жить помогайте. Вот!

Потом отец с сыном сунули щенят за полу шатра в снег, а сами опять полезли в полог.

Тэки Одулок — писатель, ученый, общественный деятель

 

Тэки Одулок

Имя талантливого писателя, зачинателя юкагирской литературы, первого ученого из числа малочисленных народов Севера и Дальнего Востока,  видного общественного деятеля Николая Ивановича Спиридонова — Тэки Одулока стоит в одном ряду с основоположниками литературы народов Якутии Алексеем Кулаковским — Өксөкүүлээх Өлөксой, Анемподистом Софроновым — Алампа, Николаем Неустроевым, Василием Никифоровым — Кулумнуур, Платоном Слепцовым — Ойунским, Николаем Тарабукиным. Тэки Одулок.

Тэки Одулок получил известность как писатель, основоположник юкагирской литературы, оставивший самобытное литературное наследие. Его повесть «Жизнь Имтеургина старшего» считается первым крупным произведением зарождавшейся литературы народов Севера. Через него читатель ознакомился с  реальной, тяжелой дореволюционной жизнью коренных малочисленных народов Севера, стремлением народа к желанному будущему. Книга получила высокую оценку Максима Горького, Алексея Толстого, Александра Фадеева, других литераторов. Творчеством первого писателя — юкагира заинтересовались многие, повесть была переведена и издана в Великобритании, Франции, Чехословакии, Польше, Литве.

Ему было меньше 31 года, когда он  был  арестован по обвинению в шпионаже в пользу Японии и расстрелян в 1938 г. в Ленинграде. Его литературное и научное наследие было уничтожено и изъято из общедоступных библиотечных полок. Лишь 29 октября 1955 г. его имя было реабилитировано и возвращено народу.

Николай Иванович Спиридонов известен как первый ученый из числа народов Севера. Научную деятельность он начал в Ленинградском государственном университете, куда был направлен на учебу в 1925 году и где занимался под руководством известного ученого, этнографа и исследователя Севера В.Г. Богораз-Тана. Во время учебы Николай Спиридонов участвовал в научных экспедициях на Колыму и Чукотку, собирал материалы по заданию Комитета Севера, которые послужили основой его первых работ. В 1930 г.  в журнале «Советский Север» была опубликована его научная статья «Одулы (юкагиры) Колымского округа». В этой работе он дает комплексную характеристику лесных юкагиров — одулов, которые практически были неизвестны советской этнографической науке. В статье дано подробное географическое описание мест проживания юкагиров и транспортных путей сообщения, особо отмечена роль реки Колымы и её притоков. Отдельно рассмотрен состав населения, дана краткая характеристика русских, якутов, эвенов, проживавших с юкагирами. Тэки Одулок привел фольклорные сведения о первых встречах юкагиров с русскими и якутами, рассказал о традиционных занятиях, подробно остановившись на охоте как основе жизни. Из материальной культуры автор представил описания жилища, одежды и пищи. Наиболее ценным является характеристика социальной организации одулов, тогда еще сохранявшей многие архаические черты.  Не потеряли своей научной ценности описание традиционной обрядности,   приведенные фольклорные материалы, данные о календаре и юкагирском счете.

Обучаясь в институте, Николай Спиридонов занимался и юкагирским языком. Им были подготовлены статьи «Юкагиры» и «Юкагирский язык» для 65 тома Большой Советской энциклопедии, опубликованные в 1931 г. В конце 1980-х г. в личном архиве известного североведа М. Орловой, хранящемся в г. Магадане, была обнаружена рукопись Николая Ивановича с набросками юкагирско-русского и эвенско-русского словарей, которые он сделал по поручению своих преподавателей.

В 1931 г. Николай Иванович Спиридонов окончил этнографическое отделение Ленинградского госуниверситета, став первым представителем народов Севера, получившим высшее образование. В том же году он по настоянию Богораза поступил в аспирантуру Института народов Севера по специальности «экономическая география».

В 1933 г. вышел географо-этнографический очерк «На Крайнем Севере» в серии «Библиотека странствий и путешествий». Эту книгу он написал на основе своих записей во время экспедиции 1927 года, потому она представлена в виде путевых заметок, описывающих его путь от Ленинграда до родных мест в верховьях Колымы. Из текста видна его разносторонняя подготовленность в разных областях. Как географ, он с точностью вычислил длину реки Колыма, которую на карте представляли в два раза короче. Также по-новому им были представлены и населенные пункты. Как экономист, Тэки Одулок изучил уклад жизни и хозяйство северян. Как обществовед, он характеризует уровень и особенности общественно-социального строя народов Севера. Как историк, говорит о происхождении народов и приводит много исторических сведений. Как этнограф,  изображает особенности жизни местного населения, их обычаи, обряды. И многое, представленное им, было печальным, но он верил в будущее своего края, потому  оптимистически закончил свои очерки: «Север встречал весну. Жизнь в этом краю чудесно преображалась».

В мае 1934 г. Тэки Одулок защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата экономических наук по теме «Торговая эксплуатация юкагиров в дореволюционное время», став первым дипломированным специалистом, ученым-экономистом не только из числа народов Севера, но и из Якутии. Известно, что незадолго до своего ареста, он работал над докторской диссертацией.

Николай Иванович Спиридонов вел большую общественную работу. По его инициативе в 1930 г. была организована научно-исследовательская секция при Президиуме Комитета Севера ЯЦИК для «решения конкретных задач и разрешения вопросов по Северу, для облегчения более успешного практического проведения мероприятий Правительства», которую он сам и возглавил. Он резко выступил против перегибов коллективизации на Севере, отправив в Москву КСНСО при ВЦИК П.Г. Смидовичу телеграмму: «Требую воспретить проведение среди туземцев Булунского, Верхоянского, Колымского округов экспроприацию оленей, которая вызовет истребление туземцев… Настоящего времени спасению юкагиров меры не принимаются зпт гибельная угроза стороны Сеймчанских старателей тчк Снабжение севера сорвано кооперации советизации нет тчк». За это он был исключен из партии. Позднее в 1931г. Н.И. Спиридонов принимал участие в работе  организационного комитета Дальневосточного крайисполкома по образованию Чукотского национального округа. Здесь он около 7 месяцев жил среди чукчей, побывал на реке Анадырь, в бухтах Провидения и Лаврентия, в других стойбищах аборигенов. Николай Спиридонов выполнял задания комитета, вел культурно-просветительскую работу среди туземцев. Вскоре после окончания аспирантуры его направляют на практическую работу 1-м секретарем Аяно-Майского райкома партии. Тогда же он возглавил национальный сектор Хабаровского отделения Союза писателей СССР.

Тэки Одулок первым обратил внимание общественности на проблемы своего народа. Он публиковал в печати статьи по разным злободневным вопросам. Он мечтал о создании для юкагиров национального округа или района, предлагал принять срочные меры по переводу юкагиров к оседлому образу жизни, для чего считал необходимым организовать совхозы, оленеводческие колхозы, развивать новые отрасли и создавать культурно-просветительские базы со школами, медицинским обслуживанием, библиотеками и т.д., оказывать помощь аборигенам в создании рентабельных хозяйств. Он был одним из тех, кто в то время предлагал создавать резервации для туземцев для их постепенного перехода к новому укладу жизни. Для изучения данного вопроса Комитет Севера в начале 30-х годов направил на Колыму К.Я. Лукса, трагически погибшего во время этой поездки. Следующий эксперт С.А. Бутурлин раскритиковал план создания Юкагиро-Чуванского национального района, а чуть позднее в стране начались процессы сворачивания национальных автономий народов Севера, и эта идея была забыта.

Жизнь Н.И. Спиридонова — Тэки Одулока была короткой, но яркой, а судьба трагичной, длительное время его имя было в забвении. Новая, посмертная, жизнь его началась после реабилитации 29 октября 1955 г.

Тэки Одулок Тэки Одулок

Это было время, когда в стране повсеместно шла работа по восстановлению добрых имен жертв репрессий. С 1958 г. вновь начинают печатать его произведения: повесть «Жизнь Имтеургина-старшего» была переведена на несколько языков народов СССР и переиздана более десяти раз, трижды печатался очерк «На Крайнем Севере».

В 1960-е годы именем Тэки Одулока были названы улицы в г. Якутске  и п. Зырянка Верхнеколымского района, позднее на родине писателя в селе Нелемное Верхнеколымского улуса Республики Саха (Якутии). Общественность стала широко отмечать юбилеи писателя. В 1992 г. во время первого съезда юкагирского народа перед зданием школы с. Нелемное был установлен бюст писателя. С 1992 г. имя Тэки Одулока носит община лесных юкагиров. В 1996 г. его имя было присвоено Нелемнинской средней школе. В 2005 г. была утверждена республиканская премия им. Н. И. Спиридонова — Тэки Одулока за вклад в сохранение  и развитие юкагирского языка и культуры.

В 2016 г. издательством «Бичик» начат выпуск книжной серии «Писатели народов Севера». Закономерно, что Тэки Одулок стал первым, чье литературное наследие открыло эту серию.

Жизнь и деятельность Николая Ивановича Спиридонова это пример служения родному народу, его имя продолжает жить, а память о нем сохраняется на его родине и в республике.


Вячеслав Иванович ШАДРИН — научный сотрудник сектора арктических исследований ИГИиПМНС СО РАН.

Валентина Семёновна АКИМОВА — кандидат исторических наук, кафедра всемирной истории и этнологии СВФУ.

Академические экспедиции на арктическое побережье Якутии в конце XIX — первой трети XX в. и долганские коллекции в собраниях Кунсткамеры

Владимир Иванович ДЬЯЧЕНКО, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник отдела этнографии Сибири Музея антропологии и этнографии им.Петра Великого (Кунсткамера) РАН.

Публикуется с разрешения автора. Источник: Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_03/978-5-88431-279-1/

Среди многочисленных фотографических коллекций Кунсткамеры по этнографии народов Сибири значительное место занимают собрания по долганам — самому молодому этносу из арктических народов нашей страны.

Долганская народность была официально оформлена на этнической карте нашей страны в декабре 1930 г., когда был образован Таймырский (Долгано-Ненецкий) национальный округ. Новый этнос составили, как известно, три основных этнических компонента: тунгусы, якуты и русские. Так что проблемы происхождения долган во многом сводятся к вопросам этнокультурного взаимодействия именно этих трех этнических единиц.

Каждая из них придала новому этносу те неотъемлемые черты, которые вместе сформировали новую яркую культуру на крайнем севере Сибири, дисперсно рассредоточенную на протяженной территории от устья Енисея до низовьев р. Анабар.

Каждая из них придала новому этносу те неотъемлемые черты, которые вместе сформировали новую яркую культуру на крайнем севере Сибири, дисперсно рассредоточенную на протяженной территории от усть

В течение длительного времени на Таймыре и прилегающих к нему на востоке территориях происходили процессы интеграции русских оседлых промышленников с якутами, так же как и якутов с тунгусами. Якуты и русские усваивали оленеводческий образ жизни тунгусов, выработанные веками промыслово-охотничьи навыки и приемы. Те же, в свою очередь усваивали якутский язык, русские технические приемы и элементы православной культуры.

Почтовый тракт, соединивший две великие сибирские реки Енисей и Лену, сыграл определяющее значение в формировании долган. Он послужил неким катализатором в этнических процессах, происходящих в этом регионе, и способствовал оседанию или  привязке кочевников к определенным точкам на карте в зоне лесотундры.

Предки охотников-оленеводов, проживавших на границе тундры и лесотундры, там, где и возник тракт, являлись выходцами из разных регионов. Здесь осели потомки русских старожилов с одной стороны, а также илимпейские тунгусы и ессейские якуты, пришедшие с юга, с другой. Со стороны Лены, через Оленек в сторону Таймыра проникали объякученные русские, вилюйские тунгусы, ламуты и якуты. Это определило специфику формирования долганского этноса, его многосоставность и трудность в первоначальном определении этнической принадлежности населения хатанго-ленского региона. Тем более что подвижный образ жизни охотников — оленеводов способствовал широкому распространению смешанных браков, детей от которых причисляли к той или иной национальности по-разному, — часто в зависимости от обстоятельств.

Большую роль в деле изучения молодого этноса и собирании коллекций по культуре долган сыграли экспедиции Академии наук, которые были призваны, постепенно стирая белые пятна на карте Сибири, изучать географию и коренное население арктических регионов. Три академических экспедиции, имена руководителей которых оставили яркий след в истории арктических исследований, сделали существенный вклад в сохранение материальных памятников культуры формирующегося этноса.

Бунге Александр Александрович1 (рис. 1) после окончания медицинского факультета Дерптского (ныне Тартуского) университета и защиты диссертации на степень доктора медицины, работал врачом в больницах Дерпта и Петербурга. В 1881 г. он в качестве врача принимал участие в экспедиции, организованной Русским Географическим обществом к устью реки Лены.

В 1882 и 1883 гг. исследования в Арктике получили импульс международного сотрудничества. Русское Географическое общество в рамках организованного Первого международного полярного года обустроило две полярные станции: одну — на Новой Земле, а вторую — на острове Сагастыр, расположенном в дельте реки Лена.

В проведении Первого международного полярного года приняли участие двенадцать стран, которыми было устроено тринадцать станций в Арктике и две — в Антарктике. По постановлению Международной полярной конференции в Петербурге, обязательными для всех этих станций было проведение метеорологических и геомагнитных наблюдений, чем многие страны и ограничились. Однако некоторые государства, в том числе и Россия,  включили в свою программу также исследования по гидрологии, зоологии, ботанике, геологии и антропологии.

А.А. Бунге работал в течение двух лет на севере Якутии, в дельте Лены сначала помощником начальника, а затем начальником метеостанции. Он возглавлял метеорологические наблюдения, а также вел ботанические и зоологические исследования. После проведения первой зимовки Бунге летом 1883 года осуществил поездку на Быковскую протоку дельты Лены в то место, где в 1806 году естествоиспытатель Михаил Адамс добыл первый в истории науки остов мамонта, который доставил в Петербургскую Кунсткамеру2.

2 – ламутский женский летний кафтан (МАЭ, № 147-32-1) 3 – то же, вид сзади  4 – девичий тунгусский передник, вышитый бисером и украшенный оловянными кружками (МАЭ, № 147-33) 5 – ламутская женская шапка (МАЭ, № 147-34) 6 – мешочек для трута, вышитый бисером. Употребляется северными якутами, тунгусами и долганами. При нем - серница из мамонтовой кости, резная (МАЭ, № 147-3)
2 – ламутский женский летний кафтан (МАЭ, № 147-32-1) 3 – то же, вид сзади 4 – девичий тунгусский передник, вышитый бисером и украшенный оловянными кружками (МАЭ, № 147-33) 5 – ламутская женская шапка (МАЭ, № 147-34) 6 – мешочек для трута, вышитый бисером. Употребляется северными якутами, тунгусами и долганами. При нем — серница из мамонтовой кости, резная (МАЭ, № 147-3)

По дороге Бунге обследовал протоки и острова дельты Лены, а также побывал на месте последнего лагеря  Д. Де-Лонга, трагически погибшего на северном побережье Ленского архипелага. В этой поездке он собрал коллекцию костей ископаемых животных и богатые минералогические и ботанические коллекции.

Для петербургской Кунсткамеры исследователь отправил из арктического региона Якутии этнографические экспонаты, приобретенные у коренных жителей дельты Лены, а также собранные им в местах захоронений в районе Сагастыра. В эту коллекцию (№147), которую регистрировал в Музее антропологии и этнографии В.И. Иохельсон, вошли бытовые вещи, одежда, орудия охотничьего промысла, шаманские предметы, объекты из мамонтовой кости и др., всего 49 предметов (рис. 2-6). Между прочим, в описи коллекции Иохельсон атрибутировал экспонаты, принадлежащие как ламутам, так и тунгусам. Если это так (а регистратор был известным специалистом по этнографии северо-востока Азии), то в конце XIX в. в дельте Лены тунгусы и ламуты проживали совместно (т.е. здесь имело место соприкосновение эвенкийской и эвенской культур). Еще одно важное замечание Бунге состояло в том, что, как подчеркивал исследователь, некоторые бытовые предметы «употребляются северными якутами, тунгусами и долганами», т.е. у разных этносов в это время бытовали общие элементы культуры.

За важные результаты, полученные в результате проведения этой поездки, по решению Императорского Русского географического общества экспедиция Бунге осталась еще на одну зимовку. Результаты Ленской экспедиции А.А. Бунге обобщил в труде «Описание путешествия в устье реки Лены 1881-1884», изданном в С.-Петербурге в 1885 г.

В 1883 г. российскими академиками Ф. Б. Шмидтом, Л. Н. Шренком и К. И. Максимовичем, которые поддерживали всесторонние исследования арктических районов, в Академию наук был внесен проект организации новой двухлетней полярной экспедиции. Программа была направлена на исследование прибрежных районов Якутии. Это касалось, в первую очередь, огромного арктического региона, простирающегося на восток от р. Лена, включая группу больших островов, названных позднее Новосибирскими. По прошению президента Академии наук в январе 1884 г., этот проект по снаряжению экспедиции был утвержден правительством. Руководство экспедицией было возложено на уже опытного полярного исследователя А.А. Бунге.

Бунге не преминул возможностью добиться приглашения в свою экспедицию своего земляка Эдуарда Толля: весной 1884 г. последний получил предложение Академии наук принять участие в полярной экспедиции под его руководством.

Рис.7 – якутская девушка в традиционном демисезонном пальто сон (№ 159-1) Рис.8 – она же, вид сзади (№ 159-2)
Рис.7 – якутская девушка в традиционном демисезонном пальто сон (№ 159-1) Рис.8 – она же, вид сзади (№ 159-2)

А. А. Бунге был старше Э.В. Толля на 7 лет (он уже закончил медицинский факультет Дерптского университета, когда Толль только еще поступал туда). A. A. Бунге в одном из своих писем автору писал: «Мы быстро познакомились с Толлем и вo время студенческих празднеств постоянно вели исключительно научные разговоры, преимущественно на зоологические темы (происхождение видов и подобное). Окружающее нас общее веселье нисколько этому не мешало». Бунге пленяло «непреодолимое стремление молодого Толля к научным исследованиям» [ Виттенбург 1960:11].

После проведения второй зимовки и решения организационных вопросов, связанных с организацией будущей экспедиции, А.А. Бунге поднялся с устья Лены в верховья и далее в Иркутск, где дождался прибытия Э.В. Толля. В начале марта 1885 г. Бунге и Толль выехали из Иркутска в Якутск, а в Верхоянск  — отправной пункт проведения исследований — они прибыли 19 марта.

Спустившись на лодке вниз по течению р. Яна и исследовав берега реки, в августе 1885 г. путешественники достигли села Казачьего, где экспедиции следовало осуществить первую полярную зимовку. Спустя некоторое время исследователи разделились маршрутами: Бунге с организационной целью до зимы побывал в Усть-Янске, а Толль объехал для геологического обследования побережья приянскую тундру, посетив селение Булун в низовьях Лены. В октябре Бунге и Толль вновь встретились в селе Казачьем.

Во время проведения этой экспедиции Бунге самостоятельно обследовал остров Большой Ляховский и осуществил съемку юго-восточного берега о. Котельный. Благодаря его руководству экспедицией, было составлено геологическое описание Новосибирских островов, собраны обширные коллекции ископаемых животных и растений — две с половиной тысячи экспонатов.

А.А. Бунге постоянно контактировал с коренным населением, представители которого служили у него проводниками-каюрами, переводчиками и др., оказывал медицинскую помощь местным жителям. Нередко, чтобы получить врачебную поддержку и бесплатные лекарства, местные жители приезжали к нему за много сотен верст. О благородной деятельности Бунге говорит теперь название Докторский Мыс на морской карте Якутии.

5 декабря 1886 г. в Академию наук была послана телеграмма: «Экспедиция окончена благополучно. Летовали на двух островах: Бунге — на Большом Ляховском, Толль — на Котельном. Весной осмотрены все пять островов, особенно Новая Сибирь Толлем. Выехали на берег в последних числах октября. Все участники здоровы. Научная добыча богатая. Якутск-Киренск. Бунге, Толль» [цит. по: Виттенберг 1960: 28]. Весной 1887 г. после пятилетнего пребывания в Арктике А.А. Бунге возвратился в Петербург.

Рис.9 – портрет сидящей якутской девушки (№ 159-4) Рис.10 – портрет сидящей якутской девушки в профиль (№ 159-3)
Рис.9 – портрет сидящей якутской девушки (№ 159-4) Рис.10 – портрет сидящей якутской девушки в профиль (№ 159-3)

А.А. Бунге был одним из первых полярников, кто в экспедиции использовал фотоаппарат, а его фотографические карточки вошли в одну из первых коллекций по народам Сибири, хранящихся в петербургской Кунсткамере.

В 1885 г. в Музей антропологии и этнографии поступили четыре фотографии и сопроводительное письмо от доктора А.А. Бунге. Это – первые фотографии по этнографии якутов. Как видно из текста письма, этот фотоиллюстративный материал был отослан из Верхоянска 31 мая того же года. Можно полагать, что эти снимки были сделаны Бунге в Якутске, где он останавливался по пути в Верхоянск.

На этих фотографиях изображена, очевидно, одна и та же девушка в традиционной якутской одежде. На первых двух фотографиях (рис. 7-8) она снята в полный рост, одетая в демисезонное  пальто (сон) традиционного покроя, с отложным воротником и подпоясанном широким матерчатым поясом. На голове у нее — высокая меховая шапка (дьабака) с суконной верхушкой, на которой нашит металлический круг. Пальто украшено многочисленными нашивными металлическими подвесками, на шее у девушки надето шейное украшение в виде обруча, а на запястья – серебряные браслеты. Вид сзади демонстрирует особенности покроя пальто а также форму и длину меховой шапки.

В монографии В.С. Серошевского один из снимков (рис. 9) назван как «девушка-невеста (Амгинско-Ленское плоскогорье)» [Серошевский 1993: 558]3. Сидящая на стуле девушка одета в платье, на ногах — расшитые фигурными серебряными бляшками торбаса. На шее у девушки – нагрудное ажурное серебряное украшение с крестом, в ушах – серьги, а на запястьях – браслеты. В левой руке девушка держит курительную трубку с длинным металлическим мундштуком. Девушка снята и в профиль (рис. 10). По этой фотографии можно судить об антропологическом типе якутов. Заплетенные в две косы волосы говорят об обладательнице этой прически как о незамужней еще девушке.

Следующая страница изучения Арктики, отраженная в коллекциях петербургской Кунсткамеры,  непосредственно связана с именем Э.В. Толля4 (рис.11). Три экспедиции выпало на короткую, но яркую жизнь ученого, оставившего после себя пример беззаветного служения науке и Отечеству.

Экспедиция Э.В. Толля в Приянский край и на Новосибирские острова (1885-1886 гг.)

Рис.11 – портрет Э.В. Толля
Рис.11 – портрет Э.В. Толля

Весной 1884 г. Толль получил предложение Академии наук принять участие в экспедиции под руководством А. А. Бунге. Толль стал его помощником в академической экспедиции, организованной для «исследования прибрежья Ледовитого моря в Восточной Сибири, преимущественно от Лены по Яне, Индигирке, Алазее и Колыме и пр., в особенности больших островов, лежащих в не слишком большом расстоянии от этого берега и получивших название Новой Сибири…». Ему предстояло проводить самые разнообразные изыскания — геологические, метеорологические, ботанические, географические. Э. В. Толль с большим увлечением приступил к подготовке экспедиции, план которой был составлен Полярной комиссией Академии наук, работавшей под председательством академика Л. Н. Шренка. В 1885 г., на первоначальном этапе экспедиции на Толля было возложено обследование в геологическом отношении берегов реки Яны в верхнем ее течении, а также исследовать склоны Верхоянского хребта.

Весной 1886 года Толль во главе отдельного отряда обследовал острова Большой Ляховский, Землю Бунге, Фаддеевский и западный берег Новой Сибири. Летом Толль за полтора месяца объехал на нартах все побережье острова Котельный. 13 августа 1886 года в жизни Э. В. Толля случилось событие, определившее всю его дальнейшую судьбу. С северного берега острова Котельный он увидел вдалеке контуры четырех столовых гор. Вид их был настолько отчетливым, что Толль даже определил расстояние до гор — около ста пятидесяти верст. С этого момента все оставшиеся дни его жизни были подчинены мечте о достижении увиденной земли. Он уверовал, что перед ним была Земля Санникова5.

В этой экспедиции Толль очень подружился со своими проводниками-каюрами из эвенов, которых звали Джергели и Омунджа (рис. 12-13). Их трогательную дружбу Толль чрезвычайно ценил и вспоминал очень часто. Перед уходом с острова Котельный, Толль и Джергели как-то раз сидели в палатке у огонька и пили чай. Джергели, возвращаясь к своей любимой теме, спросил: «Хозяин, а на Земле Санникова тоже есть плавник, олени и кости?». Услышав утвердительный ответ Толля, проводник стал оживленным при мысли, что там можно хорошо охотиться на оленей и собирать мамонтовые бивни. Когда в разговоре о Земле Санникова Толль задал своему другу, семь раз летовавшему на Новосибирских островах и видевшему несколько лет подряд эту загадочную землю, вопрос: «Хочешь ли достигнуть этой дальней цели?», тот дал ему следующий ответ: «Раз наступить ногой, и умереть!» [Толль 1894: 451].

Толль полагал, что если гипотеза о существовании земли севернее Новосибирских островов подтвердится, то это окажется значимый по размерам архипелаг. Геологическое обследование такого архипелага, по мнению исследователя, чрезвычайно важно не только для изучения геологии севера Азии, но и для познания истории Земли.

После экспедиции под руководством А.А. Бунге, Толль осуществил две самостоятельные поездки, которые существенно пополнили знания об Арктике.

Вторая экспедиция Э.В. Толля

Семь лет спустя, в 1893 г. состоялось второе путешествие Толля в Сибирь. Академия наук назначила его во главе экспедиции и поставила основной целью раскопки мамонта, обнаруженного местными промысловиками в тундре к востоку от устья Яны. Выехав из Петербурга в начале января 1893 г., Толль прибыл в низовья Яны весной (рис. 14). Как обнаружил на месте Толль, останки мамонта оказались малочисленными и не особенно интересными: были обнаружены только небольшие куски кожи ископаемого животного, покрытые шерстью, части конечностей и нижняя челюсть. Ни черепа, ни бивней мамонта обнаружить не удалось. Решив осмотреть место находки позднее, когда окончательно сойдет снег, исследователь решил тем временем отправиться на Новосибирские острова, чтобы пополнить наблюдения, произведенные во время первой экспедиции. Собственно, кроме раскопок мамонта (рис. 15), другие результаты экспедиции, продолжавшейся год и два дня, были существенно значимее.

Рис.12 – проводники Толля: Омунджа (слева) и Джергели (МАЭ, № 1420-11)
Рис.12 – проводники Толля: Омунджа (слева) и Джергели (МАЭ, № 1420-11)
Рис.14 – самые северные коровы. С. Усть-Янск (МАЭ, № 1420-6)
Рис.14 – самые северные коровы. С. Усть-Янск (МАЭ, № 1420-6)
Рис.13 – они же (МАЭ, № 1420-13)
Рис.13 – они же (МАЭ, № 1420-13)

Девятнадцатого апреля 1893 г. Э.В. Толль со своим помощником, военным моряком-гидрографом, лейтенантом Е.И. Шилейко и четырьмя каюрами отправились на собаках на остров Большой Ляховский. Двое из промысловиков, старые друзья – эвены Джергели и Омунджа – работали проводниками в предыдущей экспедиции. Объехав этот остров и остров Котельный, вновь увидев вдалеке очертания неизведанной земли, исследователи описывали встречавшиеся по пути геологические обнажения, производили магнитные и астрономические наблюдения. Кроме того, Толлем, по собственной инициативе, были подготовлены спасательные продовольственные места складирования («депо») для норвежского путешественника Ф. Нансена, который готовился пересечь эти острова, чтобы достичь Северного полюса. Провиант для экипажа «Фрама» — так называлось норвежское судно, на котором отважный полярник намеревался покорить высшую точку Северного полушария, был закуплен в Якутске и отправлен к устью Яны, откуда его Толль перевез на остров Котельный.

Рис.15 – рабочие, нанятые на раскопки мамонта (МАЭ, № 1420-17)
Рис.15 – рабочие, нанятые на раскопки мамонта (МАЭ, № 1420-17)

Возвращаться Толлю и его команде с островов приходилось в тяжелых условиях. Вот как описывает этот переход П.В. Виттенбург: «31 мая 1893 г. На льду между островами Котельным и Малым Ляховским. Где именно? — неизвестно. Фатальное положение: промокнув до костей, мы заблудились в снежной пустыне. … Километрах в 7 от места стоянки, вдали показалась какая-то туманная полоса. Омунджа согласился с моим предположением, что это должен быть Малый Ляховский остров, но, тем не менее, взял направление на юг. Скоро полоса исчезла из вида. Мы опять потеряли дорогу и совершенно измокли.

Рис.16 – эвенское становище Айджергайдах МАЭ, № 1420-8)
Рис.16 – эвенское становище Айджергайдах МАЭ, № 1420-8)
Рис.18 – промышленник на верховом олене в тундре. Низовья Лены (МАЭ, № 4421-1)
Рис.18 – промышленник на верховом олене в тундре. Низовья Лены (МАЭ, № 4421-1)
Рис.17 – подготовка мамонтовых бивней для отправки (МАЭ, б/н)
Рис.17 – подготовка мамонтовых бивней для отправки (МАЭ, б/н)

Пройдя километров 18, мы остановились посовещаться. Разбили палатку. Джергели без моего ведома, пока я шел впереди, бросил взятое нами с coбой топливо, предполагая, что остров всего километрах в 20. Теперь и он, и Омунджа сильно приуныли, сознавая, что совершили оплошность. Пришлось их подбадривать в дороге, во первых, порцией шоколада, во-вторых, чашкой теплого какао в палатке и в третьих, последним средством утешения — напоминанием, что в «Мишином стане» их ждет водка, которую успел за это время принести Михаил Санников. На это Омунджа сказал мне: «Ладно, хозяин, но если мы придем туда, да не найдем водки, мы помрем. А если ты дашь нам выпить, так уж досыта!». Вода так и течет отовсюду; все в воде, и ни малейшей надежды обсушиться при нашем жалком oгне. Мы двое еще в хорошем настроении, но остальные совсем нахохлились. Как раз, пока я писал это, раздался радостный крик Джергели. Он увидел остров!<…>

Вчера при выступлении я так замерз, да и другие, пожалуй, не меньше, что только моей командой: «Музыка вперед!» — т. е. моим громким пением и подражанием барабанам, флейтам, а также притоптыванием удалось кое-как поднять упавший дух отряда <…> После 8 1/2-часового перехода по гладкому, слегка покрытому сверху водой льду между ужасными торосами, местами по колени в воде, при температуре 0 градусов мы достигли 8 июня  материка…» [Виттенбург 1960: 40].

Вернувшись с островов в июне 1893 г. началась вторая, чрезвычайно насыщенная часть экспедиции: путешественники отправились обследовать огромную территорию между реками Яна и Хатанга. Из местечка Айджергайдах (рис. 16), находящегося на морском побережье к востоку от устья Яны, экспедиция двинулась двумя отдельными партиями. Толль сначала поехал отдельно, чтобы еще раз осмотреть местонахождение мамонта, на р. Санга-Юрях, а  Шилейко направился к низовьям Лены северным путем вдоль побережья Восточно-Сибирского моря.

Прибыв на место, Толль убедился в своем первоначальном мнении, что местный промышленник Санников, нашедший мамонта и сообщивший о своей находке в Якутск (рис. 17),  имел дело с разрозненными останками, а не с целым мамонтом. Поэтому исследователь приступил к выполнению второй части экспедиции и направился на оленях тундрой на запад, догоняя Шилейко.

Поездка Толля верхом на оленях от Айджергайдаха до Лены (около 1 200 км) заняла по времени чуть больше месяца и убедила его в возможности перебираться через тундру во все времена года (рис. 18).

Партии Толля и Шилейко встретились 31 июля в одном из урочищ на реке Лене. Экспедиция, спустившись на лодках вниз по Лене и через ленскую дельту (рис. 19-21), благополучно достигла по протоке устья Оленека. Здесь экспедиция высадилась в селе Буолкалах. С реки с одноименным названием Толль проехал 700 км верхом на оленях до урочища Дороха. Проходя с грузом и седоками до 80 км в сутки, олени проявляли большую выносливость [Виттенбург 1960: 44].

Подготовившись к дальнейшему переходу, в конце августа караван экспедиции, состоявший из пятидесяти вьючных и верховых оленей, тронулся на запад. Туда, где в течение полутора последних столетий не ступала нога ни одного европейского путешественника. 2 сентября экспедиция достигла Анабарской губы, где Толль сделал первые фотографии аборигенов Анабарской тундры  (рис. 22-25). Вглядываясь в лица охотников-оленеводов, запечатленные на этих фотографиях конца XIX в., можно без труда обнаружить на них свидетельства большой метисации среди местных жителей. Невольно вспоминаются сведения о населении Хатангского тракта, неоднократно отмеченные исследователями, которым доводилось пересекать Таймырский полуостров с запада на восток.

Рис.19, 20 – якутская женщина с дельты Лены (МАЭ, № 1420-15,16)
Рис.19, 20 – якутская женщина с дельты Лены (МАЭ, № 1420-15,16)

«Зимовье Введенское. Здесь проживал крестьянин Затундринского общества Никита Лапутков, женатый на долганке: «полудолган — полусамоед — полурусский…, разрез глаз узкий, голубые глаза, голова лысая, на подбородке — редкая растительность. Зятем у него был долган, мать — самоедка, отец (метис) — затундринский крестьянин, жена — русская, дочь замужем за долганом, сын женат также на долганке.

Зимовье Авамское. Здесь живет крестьянин Затундринского общества, его староста Константин Аксенов — продукт смеси почти всех племен, населяющих Туруханский край. Прабабка его самоедка, дед и отец числились крестьянами, бабка была якуткой, мать — самоедка; жену имел тунгуску.

Станок Рассоха (у Боганиды) состоял из трех изб, в которых жили три долганские семьи Ессейской управы. «Мы остановились у долгана Киприяна Савина. Дед его был некрещеный долган, бабка тунгуска, мать крестьянка. Женат он на якутке, имевшей мать тунгуску» (Рычков 1915: 109–115).

После съемочных работ на Анабаре, экспедиция проехала новым маршрутом на запад, связав астрономические определения пунктов на этой реке с первым точным астрономическим пунктом на западе, в селении Дудинском на Енисее.

Рис.22, 23 -  долганские женщины с р. Анабар (МАЭ, № 1420-1,3) Рис.24, 25 – оленеводы р. Анабар (МАЭ, № 1420-18,19)
Рис.22, 23 — долганские женщины с р. Анабар (МАЭ, № 1420-1,3) Рис.24, 25 – оленеводы р. Анабар (МАЭ, № 1420-18,19)

30 сентября Толль расстался с Шилейко на Анабаре при летней погоде, а через несколько дней, 4 октября, в тундре выпал снег, и исследователи сменили верховую езду на оленях на нартенные упряжки.

Возвратившись с Анабара в Булун, чтобы рассчитаться за доставку коллекций с Новосибирских островов и для получения почты, в конце октября Толль выступил в обратный путь на запад и 5 ноября вернулся в урочище Дороха на Анабаре. Отсюда он проследовал через водораздел между Анабарой Хатангой и в середине ноября, как было заранее договорено, Толль встретился в селении Хатангском со своим помощником лейтенантом Шилейко. Завершение экспедиции проходило очень стремительно: меньше чем за десять дней путешественники домчались до селения Дудинское на Енисее. Погода, несомненно, благоволила исследователям. Редко кому удавалось пересечь так быстро, «на одном дыхании» так называемую «большую русскую дорогу», т.е. девятисоткилометровый тракт Хатанга – Дудинка. 4 декабря они были уже в Туруханске, а 16 декабря — в Енисейске. 8 января 1894 г. экспедиция возвратилась в Петербург.

Итак, вторая арктическая экспедиция под начальством Толля в продолжение одного года и двух суток преодолела колоссальное расстояние: от верховьев Яны до Новосибирских островов с юга на север и от устья Яны через Лену, Оленек, Анабар, Хатангу и Енисей  с востока на запад. Причем все это было осуществлено на лодках, собаках, верхом на оленях и нартенных упряжках. Маршрут столь огромной протяженности и чрезвычайной трудности Толль осуществил с поразительной быстротой, равнявшейся предельной скорости езды на оленях и собаках.

Таким образом, экспедиция обследовала в геологическом отношении Новосибирские острова, произвела около 4200 верст маршрутной съемки, Толль впервые описал плоскогорье между реками Анабар и Попигай, исследователями были собраны значительные материалы по палеонтологии, большие коллекции по зоологии, ботанике и этнографии. Среди экспонатов, поступивших от экспедиции, возглавляемой Э.В. Толлем (колл. №250), в петербургскую Кунсткамеру, были: ламутский женский передник, женская шапка ламутов, вышитые бисером торбаса, вьючная сума, серница из мамонтового бивня (рис. 26-31).

Русская Полярная экспедиция на яхте “Заря” (1900 – 1902 гг.)

Спустя шесть лет, в 1900 году Э.В. Толль был назначен начальником Русской Полярной экспедиции, организованной по его же инициативе для открытия и исследования Земли Санникова на судне «Заря». На ее проведение Николай I ассигновал 240 тыс. руб. В экспедиции приняли участие видные ученые: геодезист и метеоролог Ф.А. Матисен, топограф А.В. Колчак, зоолог А.А. Бялыницкий-Бируля, астроном Ф.Г. Зеберг.

Экспедиционное судно отправилось из Петербурга 21 июня 1900 г., отшвартовавшись от Васильевского острова. За лето «Заря» прошла до западного побережья полуострова Таймыр, где из-за ледовой обстановки яхта встала на зимовку. За это время участники экспедиции обследовали большой участок побережья Таймырского полуострова и архипелаг Норденшельда.

26 – ламутский женский передник (МАЭ, № 250-20) 27 – женская шапка ламутов (МАЭ, № 250-21) 28 – вышитые бисером торбаса (МАЭ, № 250-24 29 – вьючная сума (МАЭ, № 250-28) 30, 31 – серница из мамонтового бивня (МАЭ, № 250-46 а,б)
26 – ламутский женский передник (МАЭ, № 250-20) 27 – женская шапка ламутов (МАЭ, № 250-21) 28 – вышитые бисером торбаса (МАЭ, № 250-24 29 – вьючная сума (МАЭ, № 250-28) 30, 31 – серница из мамонтового бивня (МАЭ, № 250-46 а,б)

Прождав в акватории океана появления чистой воды, осенью 1901 года Толль прошел на «Заре», обогнув мыс Челюскин, от Таймыра к Новосибирским островам почти не встречая льдов. 16 сентября 1901 г. у западного берега острова Котельный судно встало на вторую зимовку. В течение зимы «Заря» работала как стационарная метеорологическая и геофизическая наблюдательная станция. Полярники выполняли кратковременные выезды по маршрутам на собаках, подготавливая животных к будущему походу. Две зимовки у острова Котельный дали богатые научные результаты.

В январе Толль покинул яхту и направился в местечко Айджергайдах, недалеко от мыса Святой Нос, чтобы забрать там почту и отправить свою корреспонденцию. Как только разнеслась весть, что в Айджергайлахе появился Толль, со всех сторон к нему потянулись бывшие проводники его прежних экспедиций. Приехали старый Джергели с сыном и Омунджа, а также многие другие промышленники, встречавшиеся с Толлем во время первых двух экспедиций. Благодаря своему гуманному и искренне дружескому отношению к коренному населению, Толль неизменно пользовался всеобщим уважением и трогательной любовью. Взаимоотношения Толля с якутами и эвенами служили подтверждением, что его любовь вызывает ответные чувства. Эти скромные обитатели тундры, с которыми Толль постоянно делил и радость и горе, были ему глубоко преданы и признательны за то искреннее уважение, с которым он относился к ним как к равным товарищам. Толль изучил их язык и обычаи, прекрасно понимал их быт и любил проводить с ними время в поварне за беседой у камелька. Он высоко ценил нравственные качества и честность аборигенов [Виттенбург 1960: 151].

Следующий случай, ранее приводимый Толлем в своем дневнике, может служить показателем их чуткости. Однажды, когда продукты были на исходе и Джергели заметил, что Толль разделил между всеми свой последний хлеб, он исчез и «порывшись в своих вещах, вернулся с двумя большими давно сберегаемыми пряниками, которые с торжествующим видом положил передо мною на стол — пишет Толль. – «Ты не должен ни в чем нуждаться, всегда рад тебя выручить» — говорил сияющий взгляд Джергели [Толль 1959: 291].

Рис.33 – купцы и промышленники в с. Казачье (1902 г.) (МАЭ, № 1420-4)
Рис.33 – купцы и промышленники в с. Казачье (1902 г.) (МАЭ, № 1420-4)

19 марта прибыла следующая почта и Толль приготовил к отправке в Петербург свою последнюю корреспонденцию. Перед возвращением на «Зарю» Толль обсудил еще раз со своими старыми товарищами будущий поход на остров Беннетта, — последнюю твердь на пути к Земле Санникова. Джергели и Омунджа давали советы, как преодолеть возможные препятствия, но из-за преклонных лет старые проводники не могли сами принять участия в этом походе (рис. 32).

Рис.32 – проводник и преданный друг Э.В. Толля – Джергели (МАЭ, № 1420-12)
Рис.32 – проводник и преданный друг Э.В. Толля – Джергели (МАЭ, № 1420-12)

Вот что писал Толль о наступившем часе разлуки в своем дневнике: «24 марта Джергели провожал меня еще некоторое расстояние, стоя на полозьях нарты. Затем мы обнялись в последний раз и крикнули друг другу: «Прости, прости, прости!». Я долго видел его маленькую гибкую фигуру, видел, как он махал своей шапкой, обнажив седую восьмидесятилетнюю голову, — этот необычайно круглый череп, в котором были скрыты поразительная память, острый ум и верная, детски чистая душа. Этот милый ламут излучает такую искреннюю душевность, которую я не могу определить иначе, как «шарм». Его образ возбуждает в памяти столько воспоминаний, что мне хотелось бы посвятить ему целую главу, но не хватает для этого ни времени, ни места» [Толль 1959: 296-297] (рис. 33).

11 апреля, после трехмесячного отсутствия, Толль вернулся из Айджергайдаха на «Зарю», где застал всех участников экспедиции активными и здоровыми.

Ранней весной, когда было еще далеко до освобождения «Зари» из ледового плена, Толль принял решение направить в дальние маршруты две партии. Предполагалось, что осенью при хорошей ледовой обстановке «Заря» снимет с островов обе партии.

Первая группа, состоящая из трех участников похода под начальством зоолога А. А. Бялыницкого-Бирули, 11 мая вышла на Новую Сибирь.

Толль, понимая, что плавание «Зари» к Земле Санникова будет из-за ледовой обстановки невозможно, решил достичь ее по льду без судна. Пятого июня 1902 г. Эдуард Васильевич Толль, астроном Фридрих Георгиевич Зеберг и двое промышленников-каюров: якут Василий Алексеевич Горохов (Чичаг) и юкагир Николай Семенович Протодьяконов (он же Дьяконов или Омук) вышли на нартах с трехмесячным запасом провизии и собачьими упряжками, тянувших две байдары. По расчету Толля, даже  если бы «Заре» не удалось снять партию с острова, взятой с собой провизии должно было хватить для перехода на остров Беннетта, питания на месте, а также и на обратный путь. Принималась также во внимание возможность охоты на белых медведей, моржей и тюленей в пути и на острове.

Готовившиеся к отъезду промышленники-каюры — бесстрашные в скитаниях по родной тундре, искусные и опытные охотники в столкновениях с медведем — опасались необычного для них путешествия. Великолепно приспособленные к жизни среди дикой суровой природы, обладающие хорошо развитыми органами чувств, отличающимися поразительной остротой восприятия, они пасовали перед новой для них обстановкой. Толль высоко ценил их как опытных каюров и метких стрелков, но допускал, что вид водной стихии может устрашить их. В этом случае он намеревался отпустить их обратно при столкновении с первой же полыньей. Толль любил и уважал своих помощников и умел прекрасно с ними ладить, никогда не прибегая к мерам принуждения. Как писал П.В. Виттенбург, охотники Николай Дьяконов и Василий Горохов очень не хотели покидать остров Котельный и пошли с Толлем только из уважения к нему6.

Итак, они отправились по маршруту: острова Котельный и Фаддеевский — мыс Высокий на Новой Сибири — остров Беннетта. Отправившись 5 июня (по новому стилю) 1902 года с места зимовки «Зари», Толль почти месяц продвигался на восток по северному берегу островов Котельный и Фаддеевский, безуспешно пытаясь обнаружить желанные очертания Земли Санникова. После недельного отдыха на мысе Высоком острова Новая Сибирь участники похода направились по льду на остров Беннетта. За первые двенадцать дней из-за больших торосов и полыней они прошли немногим больше пяти километров, затем продолжили дальнейший путь на дрейфующей в северном направлении льдине и на байдарах. Только в самом начале августа, наконец, отряд достиг острова Беннетта для его исследования7. Исследования этого небольшого острова продолжались больше трех месяцев.

Как уже говорилось, осенью с острова, как рассчитывал Толль, отряд должна была снять «Заря». Но ледовая обстановка сложилась крайне тяжелой, и судно не смогло пробиться ни к острову Беннетта, ни к Новой Сибири. После трех неудачных попыток, оказавшись перед угрозой нехватки угля и потери судна с оставшимися членами экипажа, лейтенант Ф. А. Матисен, остававшийся за командира «Зари», принял решение следовать в бухту Тикси. Капитан сделал на тот момент все возможное, но вынужден был отказаться от дальнейших попыток. К тому же истек назначенный самим Толлем срок — судно должно было подойти к острову до 3 сентября.

Остается только догадываться, что толкнуло отряд на такой безрассудный поступок, но когда уже заканчивались запасы продовольствия, в начале ноября 1902 года, в наступившую полярную ночь, в сильные морозы Толль и три его спутника приняли решение продвигаться обратно по льду по направлению к Новой Сибири и пропали без вести.

Осенью, после неудачных попыток пробиться к острову Беннетта, «Заря» пришла в совершенно безлюдную тогда бухту Тикси, к юго-востоку от дельты Лены. На берегу бухты прихода Русской Полярной экспедиции ждали М.И. Бруснев (участник экспедиции, еще весной отправленный Толлем из Айджергайдаха в дельту Лены) и вместе с ним старый Джергели с сыном, которые приехали поприветствовать Толля. Джергели был сильно опечален, когда узнал, что на «Заре» нет его бывшего начальника. Со слезами на глазах обратился он к Ф. А. Матисену: «Тебя вижу — все равно, что его вижу». Восьмидесятилетний старик выразил желание ехать за начальником экспедиции на оленях, как только замерзнет море [Виттенбург 1960: 174].

Через несколько дней к острову подошел пароход «Лена», на который был перегружен обширный научный материал, собранный за два года экспедицией Толля.

В январе 1903 в поисках следов партии Толля отправился отряд во главе с А.В. Колчаком. Плыть с Колчаком согласились участники Полярной экспедиции боцман Бегичев и матрос Железников. Старый проводник Толля Джергели нашел четверых каюров, помог купить полторы сотни ездовых собак. В августе 1903 г. члены спасательной экспедиции достигли острова Беннетта и обнаружили две стоянки Толля. На них были обнаружены следы костров, рубленый плавник, служивший топливом и собранные коллекции. А на мысе Эмма, названном Э.В. Толлем именем своей жены, в груде камней лежала бутылка с тремя записками, последняя из которых была датирована 23 октября 1902 г.

(Продолжение следует.)

ПРИМЕЧАНИЯ

1Бунге Александр Александрович (1851–1930), военно-морской врач, зоолог, доктор медицины, исследователь Арктики. Как опытный полярник входил в состав Комиссии по организации арктических экспедиций при Главном гидрографическом управлении. До последних дней он пристально следил за исследованиями Арктики. Скончался в Таллинне.

2Через много лет, в 1896 г., скелет мамонта, воссозданный для обозрения, передали в от- крывшийся в Петербурге Зоологический музей, где он находится до настоящего времени.

3В одном из каталогов, посвященных визуальному наследию народов Якутии, авторство этой фотографии ошибочно приписано известному ссыльному фотографу Акиму Курочкину [Визуальное наследие 2011: 16].

4Толль Эдуард Васильевич (1858–1902) — выдающийся путешественник, исследователь сеЦверо-восточных и арктических пространств Российской империи. Родился в г. Ревель (ныне — Таллинн). В 1872 г. его семья перебралась в г. Дерпт (Тарту), где Эдуард поступил в местный университет на естественно-исторический факультет. Он изучал минералогию, геологию, ботанику, зоологию, медицину, защитил кандидатскую диссертацию по зоологии и был оставлен при университете. Толль постоянно углублял знания в зоологии, не забывая и геологическую науку, чем расположил к себе директора Геологического музея академика Императорской Академии наук, участника двух экспедиций в Сибирь Ф.Б. Шмидта. Последний пригласил Толля на долж- ность ученого хранителя в Минералогическом музее Академии наук. Погиб во время поисков Земли Санникова, возвращаясь с тремя спутниками с острова Беннетта на материк в ноябре 1902 г.

5Еще в 1805-1808 гг. якутский промышленник Яков Санников со своими товарищами во время походов на север в поисках новых промысловых мест открыли напротив устья р. Яны группу островов: Фаддеевский, Столбовой, Новая Сибирь. С островов Котельный и Новая Сибирь Санников увидел по направлению на северо-запад очертания другой земли, которую он пытался достигнуть. Но путь к ней преграждали имеющиеся здесь полыньи, остающиеся открытыми в течение большей части года. Названная его именем гипотетическая земля на долгие годы стала объектом устремлений арктических путешественников.

6 Горохов знал Толля со времен экспедиции А.А. Бунге, тогда Василий был еще мальчиком и участвовал в экспедиции вместе со своим отцом [Виттенбург 1960: 153].

7 Даты и некоторые подробности последнего перехода стали известны благодаря найденным на следующий год на острове Беннетта запискам Э.В. Толля. Дневники же его экспедиции, кото- рые исследователь вел до дня отправления с острова Котельный, были предусмотрительно за- паяны в коробку и перевезены на материк, благодаря чему мы можем их читать опубликованны- ми в книге.

Письма Варлама Шаламова и Бориса Пастернака

Из вступительного слова И. Сиротинской к публикации писем Варлама Шаламова и Бориса Пастернака в журнале «Юность», №10, 1988 г.

«Переписка эта началась в 1952 году. Варлам Тихонович Шаламов освободился из заключения в 1951 году, но выехать с Колымы не мог.

Он работал фельдшером в маленьком поселке, в Якутии, около Оймякона. Кругом была тайга, снега, мороз, лагерные бараки, вышки с часовыми… Писать — все равно стихи или прозу — было подозрительным занятием. Вот оттуда ему и удалось с оказией отправить две тетрадки своих колымских стихов Б, Л. Пастернаку: их захватила с собой уезжавшая в отпуск врач Е. А. Мамучашвили. Жена В. Т. Шаламова — Галина Игнатьевна Гудзь с помощью Натальи Александровны Кастальской (дочери композитора А. Д. Кастальского) и В. П. Малеевой, знакомой Пастернака, встретилась с Пастернаком и передала ему эти тетради. Впоследствии стихи эти в основном вошли в «Колымские тетради», как и стихи из «Синей тетради», и были частично опубликованы при жизни Шаламова в пяти сборниках, выпущенных издательством «Советский писатель». В 1988 году в этом издательстве выйдет книга В. Т. Шаламова, где значительное место займут стихи из «Колымских тетрадей».

В ноябре 1953 года Шаламов приехал в Москву, но жить здесь ему еще не разрешалось. В те два дня, что он был в Москве, он встретился с Борисом Леонидовичем, а затем уехал жить и работать на торфоразработки в Калининскую область. Переписка продолжалась, изредка были и встречи, и беседы, которые подробно записывал Шаламов.

Наступил 1956 год. В июле этого года В. Т. Шаламов был реабилитирован, осенью вернулся в Москву. Переписка прекратилась. Об остальном рассказано в воспоминаниях Варлама Тихоновича, и это уже другая тема.

<…> Переписка двух поэтов касается важнейших, самых главных для них тем — творческих принципов. И речь идет не только о поэтическом мастерстве. Поэтические принципы обоими тесно связывались с этическими нормами, поэтому так захватывающе читаются эти письма — свидетели твердости и высоты духа, нравственной чистоты и верности.

Насколько существенна была эта переписка для обоих поэтов — можно судить по тому, что отголоски ее внимательный читатель найдет в их творчестве, перечитав концовку романа «Доктор Живаго», стихи Шаламова «Некоторые свойства рифмы», «Орудье высшего начала», а также «Колымские рассказы», которые, надо надеяться, скоро будут опубликованы полностью.

В целом же публикуемые письма дают представление об атмосфере общения поэтов, их «разговорах о самом главном».

Борис Пастернак-Варламу Шаламову

9 июля 1952.

Дорогой Варлам Тихонович!

В середине июня Ваша Жена передала мне две Ваши книжки и записку. Я тогда же по собственному побуждению пообещал ей, что напишу Вам. Это очень трудно сделать.

Я склоняюсь перед нешуточностью и суровостью Вашей судьбы и перед свежестью Ваших задатков (острой наблюдательностью, даром музыкальности, восприимчивостью к осязательной, материальной стороне слова), доказательства которых во множестве рассыпаны в Ваших книжках. И я просто не знаю, как мне говорить о Ваших недостатках, потому что это не изъяны Вашей личной природы, а в них виноваты примеры, которым Вы следовали и считали творчески авторитетными, виноваты влияния и в первую голову — мое.

И, для того чтобы Вам стало яснее дальнейшее (а совсем не из поглощенности собой), я скажу несколько слов о себе.

Если бы мне можно было сейчас переиздаться, я бы воспользовался этой возможностью для того, чтобы отобрать очень, очень немногое из своих ранних книг и в попутном предисловии показать несостоятельность остающегося в них и предать его забвению.

Я пришел в литературу со своими запросами живости и яркости, отчасти сказавшимися в первой редакции книги «Поверх барьеров» (1917 г.). Но и она претерпела уже некоторые искажения. Я был на Урале, а издатель, плативший этим дань футуризму, приветствовал опечатки и типографские погрешности как положительный вклад в издание и выпустил книгу, не послав мне корректуры.

Какие-то свежие ноты были в нескольких стихотворениях книги «Сестра моя жизнь». Но уже «Темы и Вариации» были компромиссом, шагом против творческой совести: такой книги не существует. Ее не было в замыслах, в намерении. Ее составили отходы из «Сестры моей жизни», отброшенный брак, не вошедший в названную книгу при ее составлении.

Дальше дело пошло еще хуже. Наступили двадцатые годы с их фальшью для многих и перерождением живых душевных самобытностей в механические навыки и схемы, период для Маяковского, еще более убийственный и обезличивающий, чем для меня, неблагополучный и для Есенина, период, в течение которого, напр. Андрею Белому могло казаться, что он останется художником и спасет свое искусство, если будет писать противное тому, что он думает, сохранив особенности своей техники, а Леонов считал, что можно быть последователем Достоевского, ограничиваясь внешней цветистостью якобы от него пошедшего слога. Именно в те годы сложилась та чудовищная «советская» поэзия, эклектически украшательская, отчасти пошедшая от конструктивизма, по сравнению с которой пришедшие ей на смену Твардовский, Исаковский и Сурков, настоящие все же поэты, кажутся мне богами. В разбор всей этой, и моей собственной, ерунды, я вхожу только потому, что потом буду говорить о Ваших тетрадках.

Из своего я признаю только лучшее из раннего (Февраль, достать чернил и плакать… Был утренник, сводило челюсти) и самое позднее, начиная со стихотворения «На ранних поездах». Мне кажется, моей настоящей стихией были именно такие характеристики действительности или природы, гармонически развитые из какой-нибудь счастливо наблюденной и точно названной частности, как в поэзии Иннокентия Анненского и у Льва Толстого, и очень горько, что очень рано, при столкновении с литературным нигилизмом Маяковского, а потом с общественным нигилизмом революции, я стал стыдиться этой прирожденной своей тяги к мягкости и благозвучию и исковеркал столько хорошего, что, может быть, могло бы вылиться гораздо значительнее и лучше.

Но, повторяю, только Вы сами и мое уважение к Вам заставляют меня касаться материй, незаслуживающих упоминаний, потому что даже обладая даром Блока или Гете и кого бы то ни было, нельзя останавливаться на писании стихов (как нельзя не прийти к выводу, сделав ведущие к нему посылки), но от всех этих бесчисленных неудач и недомолвок, прощенных близкими и поддержанных дурным примером, надо рвануться вперед и шагнуть к какому-то миру, который служит объединяющей мыслью всем этим мелким попыткам; надо что-то сделать в жизни; надо написать философию искусства, новую и по-новому реальную, а не мнимую и кажущуюся; надо написать повесть о жизни, заключающую какую-то новость о ней, действительную, как открытие и завоевание; надо построить дом, которому все эти плохо написанные стихи могли бы послужить плохо притесанными оконными рамами; надо ПОСЛЕ этих стихов, как после неисчислимо многих шагов пешком, оказаться на совсем другом конце жизни, чем до них.

Не думайте, что я сужу и осуждаю себя и Вас и столь многих в этом роде с официальных нынешних позиций. Не утешайтесь неправотою времени. Его нравственная неправота не делает еще Вас правым, его бесчеловечности недостаточно, чтобы не согласясь с ней, тем уже и быть человеком. Но его расправа с эстетическими прихотями распущенного поколения благодетельна, даже если она случайна и является следствием нескольких, в отдельности, ложно направленных толчков.

<…> Если бы даже двадцать Пастернаков, Маяковских и Цветаевых творили беззаконие, расшатывая свои собственные устои и расковывая враждебные им силы дилетантизма, все равно эта Ваша связь с жизнью, а не их пример, давно должен был подсказать Вам, что Вы себя и Ваши опыты должны подчинять дисциплине более даже суровой, чем школа жизни, такая строгая в наши дни.

Но довольно о стихах. Я бы о них не писал, и я не писал бы Вам, если бы мне не верилось, что атмосфера в будущем, может быть, уже недалеком, смягчится, что наваждение безвыходности развеется и снято будет с общего склада современных судеб, что у Вас будет простор и выбор, когда Вам понадобится более вольный и менее стесненный взгляд. И вот с этой целью, чтобы отвести Ваш взор, слишком прикованный к стихам (все равно своим и чужим), прикованный слишком колдовско, мелко и слепо, я и написал Вам это все. Будьте здоровы. Не сердитесь на меня. Я верю в Ваше будущее.

Ваш Б. Пастернак.

<…> (Далее рукою Г. И. Гудзь, жены В. Т. Шаламова: Он сказал, что он писал так, как говорил сам с собой, что потому так много и строго написал, что это большое, настоящее творчество, что это — «серьезный случай» в литературе.

Варлам Шаламов-Борису Пастернаку

24— ХII— 52. Кюбюма.

Дорогой Борис Леонидович.

Только неделю назад Ваше чудесное летнее письмо оказалось в моих руках. Я проехал за ним 1 1/2 тысячи километров в морозы свыше 50°, и только позавчера я вернулся домой. Спасибо Вам за сердечность, за доброту Вашу, за деликатность — словом, за все, чем дышит Ваше письмо — такое дорогое для меня тем более, что я вполне готов был удовлетвориться сознанием того, что Вы познакомились с моими работами, и видел в этом чуть не оправдание всей своей жизни, так угловато и больно прожитой. Я так боялся, что Вы ответите пустой, ненужной мне похвалой, и это было бы для меня самым тяжелым ударом. Я хотел строгого суда, без всяких и всяческих скидок на что бы то ни было. Я и сейчас еще не знаю — есть тут скидки или нет. Я ведь не так уж ждал и ответа. Я послал их потому, что в жизни есть всегда какое-то неисполненное обещание, не сделанный поступок, неосуществленное намерение и боязнь раскаяния в том, что обещание, поступок, намерение — не выполнено. Я ощущал долг перед собственной совестью, беспокойство душевное — что я не могу ничем, кроме простого и показавшегося бы странным, письма, благодарить Вас за все то хорошее, чистое и прямое, что было в Ваших стихах и освещало мне дорогу в течение многих лет.

Я видел Вас один раз в жизни. Не то в 1933 или в 1932 году в Москве в клубе МГУ Вы читали «Второе рождение», а я сидел, забившись в угол, в темноте зала и думал, что счастье — вот здесь, сейчас — в том, что я вижу настоящего поэта и настоящего человека — такого, какого я представлял себе с тех пор, как познакомился со стихами. Всего за несколько лет я был огорошен и подавлен строками «Февраль. Достать чернил и плакать. Писать о феврале навзрыд» и т. д. Я волновался и не понимал, какую силу и глаз надо иметь, чтобы написать такие стихи. И с того времени каждая Ваша строка, бывшая в печати, привлекала и тревожила меня.

Стихи я пишу давно, с детства, но, кажется, никогда показывать их кому-либо не пробовал и впервые показал вот Вам. Все, что было написано раньше — безвозвратно потеряно, да мне и не жаль тех стихов. Мне жаль стихов последних лет — их растеряно немало и только десятая, может быть, часть показана Вам.

Позднее, когда я встретился со стихами Анненского и они стали очередным откровением для меня — мне было ясно, что поэтические идеи Анненского близки Вашим. Вы пишете о влияниях. Я никогда как-то не доверял этому понятию. Мне казалось, что в ряде случаев (и в моем также) дело не во влиянии, а в исповедовании одной и той же веры. Влияние — это порабощение, а единоверие — это свобода.

Я всей душой согласен с Вами, что писание стихов как самоцель — чушь. Но ведь как рождалось то и росло: игра, в которой ощущаешь силу, голос старых мастеров, слушая который, перехватывает дыхание, топотанье стихов в мозгу — такое неотвязное, что легче становится только тогда, когда запишешь их мир, который с каждым годом все покорнее ложился на бумагу. А потом — ведь с юности думалось, как бы послужить людям, принести хоть какую-нибудь пользу, не даром прожить жизнь, сделать что-то, чтобы люди были лучше, чтобы жизнь была теплей и человечней. И если чувствуешь в себе силу сделать это стихами, в искусстве — тогда все другие пути теряются в тумане и все становится неважным, подчас и сама жизнь. Так многое растеряно, брошено, убито, не достигнуто и только самое дорогое пронесено через всю жизнь: любовь к жене и стихи.

К тому же я верю давно в страшную силу искусства. Силу, не поддающуюся никаким измерениям и все же могучую, ни с чем не сравнимую силу. Вечность этих Джоконд и Инфант, где каждый находит свое смутное, не осознанное и волнующее, и художник, умерший много веков назад, силой своего искусства воспитывает людей до сих пор, что может быть завидней такой силы и какое счастье может ощущать тот, кто положил свой камень в это вечное здание. Я никого ни с кем не сравниваю, я снимаю понятие масштабов.

И как бы ни была грандиозна сила другого поэта — она не заставит меня замолчать. Пусть в тысячу раз слабее выражено виденное мной — это впервые сказано, я счастлив оттого, что я понимаю, ощущаю, как писалась эта картина, я понимаю волнение художника и завидую ему, понимаю его душу, понимаю, как он говорил с жизнью и как жизнь говорила с ним. И более того: я глубоко убежден, что искусство — это бессмертие жизни. Что то, чего не коснулось искусство, — умрет рано или поздно.

Может быть, Вам смешно читать эти наивные строки. Я ничего не понимаю в теоретической стороне дела. Я просто объясняю Вам — почему я пишу стихи. Притом я уже ничего не могу с собой сделать — то, что заставляет брать карандаш и бумагу — сильнее меня. Притом, я смею надеяться, что все, написанное мной, — меньше всего литература.

Я пишу и не вижу конца тому, что мне хочется сказать и рассказать Вам. Вижу у себя тысячи недостатков кроме указанных Вами, но все же написанное мною — стихи и общение с жизнью на этой дороге — оправдано.

<…> Второй вопрос — это ассонирующая рифма. Тут, мне кажется, Вы не правы — ибо рифма ведь не только крепь и замок стиха, не только главное орудие, ключ благозвучия. Она — и главное ее значение в этом — инструмент поисков сравнений, метафор, мыслей; оборотов речи, образов — мощный магнит, который высовывается в темноте и мимо него пролетает вся вселенная. <…>

С письмом меня торопят — уезжает машина — здесь ведь все оказией. Потому простите меня за сбивчивость и торопливость.

<…> У меня немногое осталось. Когда-то было много планов и ощущение возможности кое-чего сделать, я много ошибался, путал и искал синюю птицу не там, где она была.

Двадцатые годы я был в Москве юношей и триумф конструктивизма наблюдал я с удивлением и тоской. Ведь среди них не было поэтов. Багрицкий только, может быть. Сельвинский нигде, ни в чем, ни в одной строке не был поэтом и на его работах особенно тягостно ощутил я весомость версификации.

Впервые в Вашем письме услышал я живое осуждение конструктивизма с позиций подлинной поэзии, осуждение по существу. «Во весь голос» в этом плане было только выражением борьбы школ. Вы называете три фамилии настоящих поэтов, пришедших на смену версификации двадцатых годов, — Твардовский, Исаковский и Сурков. Из них только Твардовский кажется мне безусловным, подлинным и сильным поэтом.

И вот тогда, в середине 20-х годов в Румянцевской библиотеке я впервые встретился с Вашими стихами. Я не буду писать здесь о том, почему мне казались нужными поговорки, осужденные Вами, как словесная игра. Они ощущаются Вами, в большинстве случаев, как натянутость, фальшь. Как бы ни казались они мне оправданными и даже необходимыми — раз это понятно только для меня, — уже плохо и подлежит уничтожению. Я и так взволнован до глубины души и горд тем, что Вы нашли время и терпение прочесть эти две книжки внимательно — не книжки, конечно, а черновики-тетрадки. Чтоб стать книжкой над каждой строкой, надо еще много поработать. Я переписывал их для вас подряд и уже потом понял, что многих не включил вместо посланных. Я не могу, не привык писать на людях, а в морозы, зимой, куда денешься. Спасибо за присланные пять чудесных стихотворений. О каждом из них можно много говорить, вернее с каждым из них, потому что — разве надо говорить о стихотворении? Жена прислала мне еще стихи Цветаевой, но большинство их — из «Верст», которые я хорошо знаю, и большим удовольствием было перечесть их снова на полюсе холода — письма жены, Ваше письмо и стихи. Ваши и цветаевские. У меня есть, конечно, немногие Ваши стихи — переписанные из «Земного простора» — заполненные отзывы, подклеенные листочки из книжки, случайно попадавшиеся мне в последние годы.

Еще раз я горячо благодарю Вас за письмо. Вы ставите передо мной большие и высокие задачи. Бог знает, сумею ли я победить в этой борьбе. Но мне кажется, я понял правду и душу поэзии и сознание этой силы заставит меня держаться бумаги и чернил.

<…> Желаю Вам здоровья, счастья, душевного мира и покоя. Желаю творческой силы — такой, какая отличала Вас всегда как взыскательного художника. Берегите себя.

Передайте мой сердечный привет Вашей жене.

Поздравляю Вас и Вашу жену с Новым годом. Желаю его видеть для Вас счастливым творчески и в добром здравии.

В. Шаламов.

В.Т. Шаламов — Б.Л. Пастернаку

Томтор, 18 марта 1953 г.

Дорогой Борис Леонидович. Горячо благодарю Вас за сердечный интерес к моим скромным работам. И еще раз — за Ваше теплое письмо. Я отвечал на него второпях, стремясь поскорее известить Вас о получении письма. Стихи наступают на меня отовсюду, и не хватает времени, чтобы записать их, отделаться от всего, что кричит и шепчет вокруг меня. Еще года три раза мне было страшно — вдруг весь этот напор иссякнет, оборвется. Но я уже пережил состояние; когда боишься, ложась спать, что завтра проснешься и не сможешь написать ни строчки. Сейчас я этого не боюсь. Жена покажет Вам кое-что рядовое из тех почти двухсот новых стихотворений, которые написаны вчерне за последний год. Не откажите прочесть и ответить.

В прошлом письме я пытался рассказать, почему я стал писать стихи. Если это вообще можно объяснить. Нынче я хотел бы о другом. Много говорилось справедливых слов о том, что искусство нельзя создавать искусственно и торных путей не любит оно. Только говорилось это очень равнодушно. Что дорога подлинного стиха — не прямая и не торная, — это верно, и в трудных поисках истинных путей одни в бессилии бросают перья, а другие забывают, что такое искусство. (Только гений не разбирает, что такое торная и что такое не торная дорога.)

Мне кажется — одна из ошибок современной поэзии в том, что утеряно понимание главного, что поэзия должна говорить не людям, а человеку (Шекспир сейчас людям ничего не скажет, кроме как в плане историко-литературном, а человеку он вечно будет говорить очень много). Единение людей в стихах — это единство суждения обращенных поодиночке. Хорошее стихотворение, хороший поэт тот, который встречается с читателем один на один. Хорошее — это то, что читается при лампе и кладется на ночь под подушку.

Нет нужды говорить о том, что это достигается новизной, особенным видением мира. Подчас стихотворение — это палка слепого, которой он ощупывает мир. Общение поэта с читателем в стихотворении это вроде детской игры, когда ищешь спрятанное, а поэт приговаривает: «Тепло. Теплее. Холодно. Горячо!» Не новизна темы делает стихи, а новизна называния, ощущения. Пока будет существовать мир — предметов, ждущих своего имени, будет бесконечно много. В пыли под ногами предметов стиха хватит на жизнь любого. Природа и четыре времени года имеют огромный, бесконечный запас средств, с помощью которых осуществляется общение людей друг с другом в поэзии.

Все это имеет безусловную и вечно плодородную этическую почву. Корень поэзии — в этике, и мне подчас даже кажется, что только хорошие люди могут писать настоящие большие стихи. Имеют право на это. Вернее, иначе: настоящие, большие стихи могут написать только хорошие люди. Когда-то я читал вслух вечерами после трудового дня людям самых разнообразных знаний и профессий, людям, сошедшим с разных ступеней общественной лестницы, читал классиков и все то, что казалось мне в литературе хорошим. Читал, я помню. Толстого, Тургенева, Чехова, Шекспира, Достоевского, Гюго. Читал и другое и я удивлялся вначале, что какие-нибудь патентованные изустные романы — вечный спутник таежной жизни — вроде «Князя Вяземского», отступали, вызывали гораздо меньший интерес и волнение чем, напр., Достоевский и не с его «Записками» — это было бы понятней, а, скажем, с такой вещью, как «Село Степанчиково», и, думая об этих чтениях тогда же, — видел, что большое искусство действует на всех в одном и том же направлении, может быть, с неодинаковой силой понимания и чувствования, но в направлении одном и том же и с теми же самыми границами. И даже склонен я был считать эту всеобщность действия признаком, примером настоящего искусства. Мне не удалось проделать такие же опыты с живописью и музыкой, хотя бы, вероятно, получилось бы вроде того же. А вот со стихами было иначе. И все равно — Пушкин или Лермонтов, Анненский или Некрасов. А Блок совсем не вызывал отклика ни у кого. Этим для меня утвердилась еще одна особенность поэтического творчества — высшей ступени художественного слова. Вам это знакомо, конечно.

«За что же пьют? За четырех хозяек,

За цвет их глаз, за встречи в мясоед,

За то, чтобы поэтом стал прозаик,

И полубогом сделался поэт».

Не в ясности ли тут дело? Или просто в той веревочке, на которой не хотел ходить Щедрин, гордившийся тем редким обстоятельством, что он — беллетрист не написал в жизни ни одной рифмованной строки. (Кстати, именно он наименее чувствует слово русской литературы.) Мне думается — ни в том и ни в другом. Яснее Пушкина, казалось бы, что может быть? Мне думается, что и ясность может быть не всегда, ибо мысль сложнее слова, а чувство сложней мысли. И что такое недомолвка, обмолвка, намек? Тот скачок, который пытается делать поэт от чувств к слову и приводит всегда к некоторому косноязычию поэзии.

Борис Леонидович, наверное, я тут понаписал такого, что Вам давно знакомо и надоело.

Никогда еще по таким вопросам — ненужным, кажется, но в высшей степени мучительным — не приходилось мне писать.

Будьте здоровы, здоровы, самое главное. Берегите себя. Я счастлив и рад до глубины души, что имею возможность писать человеку, стихи которого были душевными вехами в моем скромном пути. Не каждому выпадает такое счастье. Передайте мой горячий привет Вашей жене. Спасибо Вам за Ваше отношение ко мне.

Уважающий Вас, В. Шаламов.

Верю

Варлам ШАЛАМОВ

В центре села Томтор, на частном подворье, до сих пор находится домик почты, куда Варлам Шаламов приходил за своими письмами.

Сотый раз иду на почту
За твоим письмом.
Мне теперь не спится ночью,
Не живется днем.

Верю, верю всем приметам,
Снам и паукам.
Верю лыжам, верю летом
Узким челнокам.

Верю в рев автомобилей,
Бурных дизелей,
В голубей почтовых крылья,
В мачты кораблей

Верю в трубы пароходов,
Верю в поезда.
Даже в летную погоду
Верю иногда.

Верю я в оленьи нарты,
В путевой компас
У заиндевевшей карты
В безысходный час.

В ямщиков лихих кибиток,
В ездовых собак…
Хладнокровию улиток,
Лени черепах…

Верю щучьему веленью,
Стынущей крови…
Верю своему терпенью
И твоей любви.

Комментарий автора: «Написано в 1952 году в Барагоне, близ Оймяконского аэропорта и почтового отделения Томтор. Об этом времени мной написано еще одно большое стихотворение “Почта Томтора” — “парное” стихотворение к “Сотому разу”».

1952

Шаламов В.Т. Собрание сочинений: В 6 т. + т. 7, доп. Т. 3.: Стихотворения. / Сост., подгот. текста, прим. И.П. Сиротинской. М.: Книжный Клуб Книговек, 2013. С. 81.

О переписке Варлама Шаламова и Бориса Пастернака

Мария Поликарповна БОЯРОВА, учитель русского языка и литературы, заслуженный учитель РФ, директор литературно-краеведческого музея Томторской средней школы имени Н.М.Заболоцкого-Чысхаана.

На фото: Борис Пастернак, Евгения Лурье и сын Евгений.  Фотография семьи присланная сыном Евгением Марии Поликарповне. Фото подписано рукой Евгения Пастернака: «1924 г. Папа, мама и я. Фотограф - Наппельбаум».
На фото: Борис Пастернак, Евгения Лурье и сын Евгений. Фотография семьи присланная сыном Евгением Марии Поликарповне. Фото подписано рукой Евгения Пастернака: «1924 г. Папа, мама и я. Фотограф — Наппельбаум».

Из выступления Марии Поликарповны Бояровой на Международной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения В.Т.Шаламова, Москва, 18-19 июня 2007 года.

«Письма Б. Пастернака и В. Шаламова были напечатаны в журнале «Юность» (10, 1988 г.). Переписка эта началась в 1952 году, когда Шаламов жил в Кюбюме (это в 150 км от Томтора), через год он переехал жить к нам Томтор, чтобы получать или отправлять письма.»

Мария Поликарповна Боярова
Мария Поликарповна Боярова

В. Шаламов работал фельдшером в Куйдусуне, это в трех километрах от села Томтор. Томтор в начале 50 годов – это всего несколько юрт. И, к счастью, одна избушка, представляющая собой почтовое отделение. Этот домик и был «светом в окошке», «лучиком надежды» для заключенного Шаламова. «Милое почтовое отделение» не раз упоминается в произведениях поэта-узника. Ну и, наконец у Шаламова есть рассказ «Погоня за паровозным дымом», где опять-таки есть упоминание о почтовом отделении, где «столько писем отправил и столько писем получил».

Томтор и по сегодняшний день называется Борогонским наслегом Оймяконского улуса. В рассказах Шаламова не раз упоминается Томтор, и «Борогон». А в рассказе «Яков Овсеевич Заводник» писатель передал историю, где по дороге в Барагон чуть не был потерян чемодан с бесценным сокровищем – письмами Пастернака.

Случайные попутчики – бойцы, приехавшие только что с материка, вместе со своими вещами прихватили и чемодан Шаламова. Взяли случайно или не случайно, но Шаламов пустился в погоню. И можно себе представить его счастье, когда он вновь взял в руки заветное письмо Бориса Пастернака.

Барагон не раз упоминается и в другом рассказе В. Шаламова – «Рива-Роччи». В нем рассказывается об истории, происшедшей жарким летом 1953 года, когда,  работая фельдшером на участке Барагон, Шаламов услышал долгожданную весть об амнистии Берии. Через скупые строки о себе, мы узнаем, что автор, как фельдшер, оказался на высоте: здоровье пациента, долг медика для него были дороже всего. Он не побоялся немилости начальства, хотя эта немилость могла обойтись очень дорого – даже ценой собственной жизни. Трудолюбие и знания помогли ему улучшить санитарное состояние в бараках, особенно всем понравился его метод уничтожения вшей путем прожарки в бензиновых баках.

Амнистия Берии освобождала всю 58 статью, включая все пункты, части, параграфы, с восстановлением во всех правах – со сроком наказания до 5 лет. Но эта амнистия не касалась заключенных по 58 статье, имеющих вторую судимость. Амнистия касалась только рецидивистов-уголовников, поэтому все уголовники были освобождены «по чистой» – с восстановлением во всех правах.

По Магадану и по всем трассовским поселкам Колымы бродили убийцы, воры, насильники. Шаламов рассказывает о том, что «барагонских» (т.е. томторских) блатарей отправили до реки Алдан (до Хандыги) на машине, дальше – на пароходе до Якутска.

<…> Далее Шаламов повествует о том, что после опустошительной амнистии «лагерь не закрывался, оказывается, увеличивался и рос. Нашему Барагону отводилось новое помещение, новая зона, где возводились бараки, а стало быть и вахта, и караульные вышки, и изолятор и площадка для разводов на работу. Уже на фронтоне арки лагерных ворот был прибит официально принятый лозунг: «Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства».

<…>

10 октября 1995 или 1996 года по первой программе была показана одна из серий документального фильма «Колыма». Известный артист Георгий Жженов рассказал о том, как Шаламов ходил «всегда голодный» и как врач, лечивший их, угощала его иногда пельменями. «Был он (Шаламов) очень истощен, ростом был 190 см., высокий как телеграфный столб», – вспоминал Жженов.

О жизни писателя в лагере узнаем и через его письма к Пастернаку. <…> Однообразный пейзаж: тайга, снега, мороз, лагерные бараки, вышки с часовыми… Писать здесь было равносильно подвигу, ибо все это было рискованно и вызывало подозрение у лагерного начальства.

Б.Л. Пастернак сыграл исключительную роль в судьбе Варлама Шаламова. Переписка, сумевшая сблизить их, давшая толчок к духовному и творческому возрождению узника северного Гулага, совпала с драматическим периодом в жизни обоих писателей.

<…>

Письма Пастернака, написанные в чудесные летние дни, Шаламов получал, проехав за ними тысячи километров «в морозы свыше 50 градусов». Неимоверно тяжелые километры одолевал Шаламов, чтобы добраться до «милого почтового отделения». Машина прыгала по ухабам и рытвинам, каждый метр дороги был страшной пыткой как для водителя, так и для пассажира. Трудно себе сегодня представить транспорт на выдолбленных только что кайлом и ломом каменных грядах.

Сердечное, доброе и деликатное отношение Пастернака вдохновляло Шаламова, пробуждало в нем веру в свое будущее. В письмах Пастернака он видел «чуть не оправдание всей своей жизни, так угловато и больно прожитой».

«Дорогая Мария Поликарповна! Ваше последнее письмо пришло, когда нас не было дома. Простите за опоздание. Нас очень тронули Ваш труд и заботы о создании музея. Варлам Тихонович Шаламов читал Доктора Живаго уже в Торфяной (под Москвой). Из Оймякона он послал стихи, которые глубоко тронули моего отца, он давал их многим, в том числе и мне. Посылаю Вам факсимиле письма Шаламова, написанное из Томтора и несколько фотографий Пастернака разного времени. Известите нас о получении. Постараемся послать Вам книги для вашего музея. Будьте здоровы и благополучны.  2.X.03.   Ваш Е.Пастернак.»
«Дорогая Мария Поликарповна! Ваше последнее письмо пришло, когда нас не было дома. Простите за опоздание. Нас очень тронули Ваш труд и заботы о создании музея. Варлам Тихонович Шаламов читал Доктора Живаго уже в Торфяной (под Москвой). Из Оймякона он послал стихи, которые глубоко тронули моего отца, он давал их многим, в том числе и мне. Посылаю Вам факсимиле письма Шаламова, написанное из Томтора и несколько фотографий Пастернака разного времени. Известите нас о получении. Постараемся послать Вам книги для вашего музея. Будьте здоровы и благополучны. 2.X.03. Ваш Е.Пастернак.»